— Он уже в объятиях бога нашего Ямеса, госпожа, — пролепетал шаман.
— Сколько ему осталось?
— Жар быстро сжигает дитятей… День. Может, два…
— Можно что-нибудь сделать? — Йева воззрилась на старика с бородой до пояса.
— Молиться, молиться богу нашему единому и великому…
— Я имела в виду, что-нибудь нормальное сделать!
Исподлобья зыркнули глубоко посаженные глаза, с бельмом на одном, но шаман вспомнил, кто есть графиня, а потому смолчал из страха за свою жизнь. Лишь недовольно покряхтел от такого богохульства и вымолвил:
— Можно выпустить черную и злую кровь. И молиться, чтобы это избавило дитятя от страданий.
— Черную кровь? — Йева непонимающе вскинула голову, сидя на кровати около младенца.
— Да, черная кровь.
— Что это?
— Это проклятье Граго, исчадия, отступившегося от бога нашего. Оно клеймит души потерянных и заражает кровь дурнотой, которую надобно изгнать вместе с кровью!
— Пошел вон! — раздраженно махнула в сторону шамана Йева, когда поняла, что речь шла о кровопускании.
Наконец она осталась наедине с вялым младенцем. В потолок смотрели его осоловелые синие глазки, а каждый вздох давался ему с трудом. Ежеминутно он терял связь с этим миром. Когда слуги внесли несколько нарезанных лоскутов ткани, графиня перепеленала вновь мокрого младенца и села с ним на край кровати.
— Такая жизнь, маленький… Не успел родиться, а уже пора умирать…
Младенец тяжело дышал. Глаза его блестели лихорадкой, а щеки укрыла краснота. Жар растекся по его телу. Сейчас дитя уже не видело ни зеленых глаз его спасительницы, ни ее огненной косы.
— Знаешь, мой отец не верит в богов, — шепнула Йева. — А я когда-то верила, давно еще, когда мой брат был жив. Мне казалось, что об этом мире и о нас кто-то заботится, что за нами наблюдают и даже протягивают время от времени длань помощи. Тогда в Далмоне я решила, что сам Ямес желает искупить злодеяния своих последователей и ниспослал нам отца, которого мы должны любить, как родного.
По круглому личику младенца скользнули пальцы и спустились к его нежной, белой шейке, погладили теплую складку на ней. Йева замерла, всмотрелась в пульсирующую жилку.
— Но есть ли бог, когда происходит такое? Когда умирает в муках едва рожденный… Когда судьба забирает любимых или наполняет их ненавистью… Когда женщина становится живым трупом и не может ни родить, ни любить…
Младенец ее не понимал. Да и ему ли предназначались эти слова? На теплое хлопковое одеялко, нарезанное из тканей для нижних платьев, капнула горькая слеза. Йева ее растерла, словно пряча от всего мира, а затем стала вытирать свои мокрые щеки рукавом. Эта слабость продлилась недолго. Она сглотнула большой и колючий ком в горле и вновь погладила шейку малыша.
— А может, помочь тебе, маленький человечек? Я вижу, что тебе плохо, вижу твои страдания. Может, подарить тебе быструю смерть?
Йева еще некоторое время в странном отрешении ласкала пульсирующую под пальцами кожу, пока вдруг не надавила на нее обращенным острым ногтем.
Струйка крови побежала вниз, впиталась в пеленку. Личико младенца сморщилось. Он надрывно вскрикнул, но тут же затих из-за слабости, что сковала его язык и тело. Йева медлила. Она поглаживала рукой обнаженную шейку, чувствуя, как там медленно, но верно затухает жизнь. Жизнь, которую она может разом оборвать, чтобы избавить несчастное создание от страданий.
Но она так и не смогла этого сделать. Не выдержав, она вдруг громко разрыдалась и прижала младенца к груди. Тот остался безмолвен, лишь кряхтел да тяжело сопел, а блестящие от жара полуприкрытые глазки глядели в пустоту.
Йеве казалось, будто бы сейчас в ее руках умирает вся ее жизнь и остается лишь одиночество.
Тогда она заперла на засов дверь, положила младенца на кровать, легла рядом и обняла его рукой. Сжав губы, чтобы не расплакаться, а хотя бы ради отца она должна быть сильной, графиня прижалась к умирающему комочку, уткнулась в пока еще сухие пеленки и замерла. Так вдвоем они и пролежали до самой ночи, когда луна взошла над горами и осветила сквозь узкую бойницу старенькую кровать. Тогда же младенец ненадолго ожил и зашевелился. Принюхавшись, Йева замотала горячее тельце чистым одеялом, затем снова его обняла. Комочек притих и уснул.
А утром, как только забрезжил рассвет, из пеленок донесся крик. Хотя нет, крик донесся не сразу. Сначала графиня услышала шевеление. Одеяло задергалось, младенец в нем заворочался, и уже чуть позже из уст младенца послышался писк. Писк нарастал, движения в пеленках становились будто бы яростнее, а потом уже, да, голодный и сердитый вопль оповестил весь замок о том, что кто-то готов покушать.
Йева захлопала глазами, коснулась ладонью тепленького лба, уже не такого горячего, как ночью, и спрыгнула с кровати.
— Бавар! — закричала она непривычно громко.
Бавар возник на пороге, в тулупе и шапке — он вечно мерз, — и стал ждать приказа.
— Ну что надобно, а?
— Кормилицу веди!
Спустя полчаса ребенок неистово чавкал и похрюкивал, хватаясь ладошками за большую грудь. Йева же завороженно смотрела на него, розовощекого, оживающего на глазах, будто и не лежал он недавно при смерти.
