Там, в другой беседке, восседал архимаг. Абесибо Наур утопал в подушках и беседовал с военачальником Рассоделем Асуло касаемо того, что его лишили полноты власти по проверке прибывших во дворец людей, передав ее советнику. Взор Юлиана скользнул по архимагу и остановился на его жене — Марьи. Та слыла редкой красавицей. Ей было уже под полсотни лет, но она смогла сохранить красоту, причем красоту удивительно породистую. Как и ее супруг, Марьи родилась в Апельсиновом Саду, некогда принадлежащем Нор’Эгусу. И как у многих эгусовцев, глаза у нее были цвета меда. Сама она тоже напоминала медовую статую: загорелая, с кожей цвета латуни, со взглядом львицы, подернутым кротостью, с тонким станом и длинными ногами. Прекрасная Марьи была одета, как и все покорные элегиарские жены, во множество тканей, но казалось, что тело ее двигается будто отдельно от одежды — и каждому открывалась ее природная грация и утонченность. Марьи не увлекалась модой и не белила отчаянно лицо, как это делали придворные, но, поступи так, возможно, она не была бы так прекрасна, как сейчас. И все взгляды устремлялись к ней. Все смотрели не на королеву, сидящую в кресле, как в железных тисках, а на Марьи. Она то и дело двигалась, улыбалась и гладила мужа по плечу, позволяя себе прилюдно это выражение любви. А вокруг нее сидели ее дети: красивые, статные, с таким же затаенным хищным взором, передавшимся и от отца, и от матери.
Один лишь Мартиан Наур, младший сын архимага, примостился отстраненно где-то сбоку, ближе всех к Юлиану. Облокотившись в кресле на руку, он задумчиво глядел на еще пустую сцену.
Юлиану редко приходилось видеть такую благородную мужскую красоту, как у Мартиана. Разве что у Дзабанайи Мо’Радши, но привлекательность посла складывалась более из его обаяния, горящего огнем взора, который разливал вокруг кипучую энергию. Глаза же Мартиана были кротки, взгляд его — задумчив, а красивые черты, передавшиеся от матери, обрамляли его покорный, в чем-то даже угнетенный вид, делая его почти жертвенным.
Вскоре пение труб прервало разглядывание семейства Наур. Между трибунами зажглись светильники, развешанные на жердях, и Юлиан, заметивший наконец Кролдуса среди воронов, устремил взор уже на сцену.
На помост взошел лицедей, облаченный в черную мантию и золотую маску в виде древесной коры. Он воздел руки, распростер их, и Юлиану вспомнился храм Гаара с пылкими речами жреца. Так и здесь, в широком жесте лицедей неожиданно громко возвестил:
Грохотнуло так, что содрогнулся весь театр. Из-под пола выскочили молнии и вспыхнули ослепительным светом, разрезав пространство трибун пополам. В этой яркой, но короткой вспышке стало видно поблескивание магического щита вокруг консульских беседок.
Сцена заходила ходуном. С воем туда высыпала рычащая стая оборотней. На цепях вывели визжащих гарпий, которые рвались укусить своих истязателей, но им мешал намордник. Оголились клыками вампиры. Заскакали чертята, пытаясь вырваться из миниатюрных кандалов. Из мешка достали сильфов и разбросали их, отчего их крылья налились приятным глазу светом и воспрянули к потолку. Зашипели вурмы на руках демонологов. Заизвивались кольцами, вторя шипением, наги-рабы. Завопили измазанные грязью суккубы, являя собой диких демониц, еще не познавших чистоту и благонравие.
В воздух взметнулись струи пламени, символизируя извержение вулканов, и растворились в воздухе. То была иллюзия, хотя Юлиан все равно вздрогнул, едва не подорвавшись с кресла, как и все вокруг.
Подбежав ко второй половине сцены, укрытой черными полотнищами, лицедей сдернул их. За ним поволоклось все демоническое отродье. Стоило полотнищам упасть, как всем открылась большая чаша, символизирующая тогда еще пролив, а не залив Черную Найгу. Снова раздался ужасающий, судорожный грохот… То были страшные землетрясения, сотрясающие разделенные Север и Юг. И опять забили молнии с огнем из-под пола. Засвистел насланный ветер. Сгустилась иллюзионная тьма. Однако в этот раз знать уже была подготовленной, поэтому даже не дернулась, а только заулыбалась. Лицедей, склонившись над чашами с черной водой, будто падая туда, неистово закричал:
