И тут все залило светом, отчего Юлиан прикрыл глаза ладонью. Сощурившись, он увидел, что слепящий свет источают плащи прочих лицедеев, которые поднялись на сцену с другого края. Поднялись они горделивые, но молчаливые. Их было ровно десять. Они шествовали к краю чаши в золотых масках, символизирующих каждого бога: Прафиала, Гаара, Химейеса, Шине, Зейлоару, Офейю и еще четырех безликих, которые обозначали оккультных и утерянных Праотцов, а также всех тех, чьи детища погибли в жерновах времени.
Эти десять подошли, источающие нестерпимый магический свет, к кромке воды, и пред ними все расступились.
— О боги! — закричал неистово лицедей и рухнул ниц. — Праотцы наши!
Праотцы вскинули руки ладонями вверх. Стих бой баранов. Умолкли трубы. Успокоилась бесноватая буря. Замерли как зачарованные демоны. А вода пред Праотцами вдруг вскипела, и от нее повалил густой горячий пар, который медленно обволок сначала сцену, потом пополз выше, пока не окутал трибуны и не осел каплями на ступенях и гостях. Зашипело, и вода, исчезая, обнажила землю.
И Праотцы чинной походкой, сверкая золотом своих масок и белизной плащей, прошли по горячей от пара земле. Так, по легендам, некогда Праотцы подняли из пучин морских глубин Ноэль, чтобы попасть на Юг, оторванный от Севера землетрясениями, и повели за собой всех демонов.
Лицедеи спустились со сцены и пропали. А за ними двинулась вся кричащая и визжащая демоническая толпа. Однако, еще не дойдя до края сцены, суккубы вдруг запели чистыми голосами, наги выпрямили свои спины, спрятали клыки вампиры, зашагали гордо вороны и стали обращаться в людей оборотни — уже более очеловеченные и разумные, все они пропали в закулисье под голос лицедея.
Из-за сцены раздалось настойчивое хлопанье в ладоши, исходящее от нанятых хлопальщиков. Выступление закончилось.
С трибун тоже сорвались жидкие аплодисменты, но большинство гостей принялись тут же шумно общаться меж собой и вкушать яства, которые внесли на столы тем, кто приобрел самые дорогие места. Вносили только фрукты и овощи, ибо в день Шествия Праотцов все придерживались травяной трапезы, питаясь рисом, капустой, горохом, грибами и медом. Мясные и рабские рынки так и вовсе позакрывались. На покупку невольников в качестве пищи накладывался строжайший запрет. Стол перед Иллой тоже был пуст: праздник требовал отказа от принятия крови в течение дня до и после. Однако Юлиан знал, что перед отъездом из особняка советнику все-таки подавали графин крови.
Илла Ралмантон повернул голову в сторону Абесибо и произнес:
— Я полагал, ты останешься на консилиуме.
— Это было бы неплохо, — ответил тот. — Однако моя дражайшая супруга возжелала празднеств.
— И она приукрасила празднество своим присутствием. Вы, Марьи, с годами лишь хорошеете, — улыбнулся Илла. Впрочем, улыбка его была натянуто теплой, а комплименты соответствовали скорее нормам этикета.
— Спасибо, достопочтенный. Мне очень приятна ваша похвала, — Марьи в благодарности едва поклонилась. — Как вы, бодрствуете?
— Бодрствую.
Перед Абесибо поставили тарелку с разрезанными дольками апельсина. Он взял одну изящными пальцами, окунул в мед и поднес к белоснежным зубам, всосал сок, а затем выгрыз мякоть. И после каждой дольки он изящно промакивал губы красным платочком. Его дети тоже занялись принесенными угощениями, среди которых не было мяса. И только после пятой дольки апельсина архимаг посмотрел на Иллу, а глаза его блеснули.
— Кра Черноокий сегодня сообщил, — произнес медленно архимаг, — что ты передал в руки казначейства постановление, уже подписанное лично Его Величеством.
— Передал.
— И почему же подобное прошло в обход консулата, может быть, разъяснишь?
— Отчего же нет, разъясню. Постановление о налоге на аристократию есть декрум — королевский указ, имеющий силу закона, принятого консулатом в полном составе.
— Я в курсе, Илла. Однако вопрос мой был совсем о другом…
— Близится война… — усмехнулся советник и повел плечами. — Платить за нее придется не только народу, но и нам, аристократам.
Меж тем сцену уже почистили, соорудили на ней некое подобие деревянной крепости, составленной из деталей, которые состыковали и подперли. В круг вышел все тот же лицедей в золотой маске в форме дерева. Раздался грохот оваций из-под трибун — началось следующее представление.
Так и не получив внятного ответа, Абесибо добавил:
— Нам бы поговорить, Илла. Но не здесь, не в этом шуме.
Илла кивнул.
— После представления.
И оба обратили свои взгляды на сцену.
