— Интересно, что они скажут после праздника, когда узнают о законе на новый разорительный налог для аристократии… — донеслись до ушей Юлиана острые слова Абесибо, адресованные одному из его сыновей.
Снова потекло рекой вино, разнеслись запахи винограда, сушеных фиников, сухой рыбы и трав, сдабривающих блюда. Где-то в беседках запели очаровательные суккубы, ублажая господ до следующей постановки. Королевские рабы потерли на ступенях сильфовские фонари — трибуны залило светом. Справа от беседки советника отпускали острые шутки дети Абесибо, смеялась от них звонким, чистым смехом Марьи, жестко улыбался на них сам глава семейства, пребывая мыслями в каких-то мрачных чертогах. Слева развалился на кушетке Рассодель Асуло в окружении десятков отпрысков. Там были уже все поголовно пьяные, потому что еды на их столах не стояло, только рубиновое вино. То и дело оттуда доносился басовитый гогот.
Со спины до Юлиана донесся шепот королевы Наурики, которая требовала от своей младшей дочери Али послушания, заставляя ее сидеть в креслице смирно. Однако крошка была упряма, как это обычно бывает у двухлетних непосед, и все не желала слушаться ни нянь, ни матери, порываясь куда-нибудь убежать. Ее, соскакивающую, только и успевали ловить.
Сам же Илла, умостив больную спину на бархатные подушки, глядел на всех тучей, пока вокруг него разливалась радость.
— Сколько еще постановок будет? — недовольно спросил он.
— Две, достопочтенный, — ответил один из рабов.
На сцену снова вышел лицедей. На этот раз он был одет не в одежды древних, а в костюм элегиарца: шаровары, шаперон, жилетку. Одна лишь золотая маска осталась несменяемой.
Теперь в центре вместо Элейской башни стояли стол и стул, обложенные свитками. За столом сидел мудрец с белоснежной бородой до пояса и якобы что-то писал.
Из-под сцены загромыхало. Капли воды, поднятые магами в воздух, сорвались с подвешенных лоханей на пол, изображая сильный дождь, отчего сидящие в первых рядах зрители тут же промокли. В комнату вошел кто-то в костюме, удивительно похожем на тот, в котором был Юлиан на празднике в храме. Символизируя бессмертного вампира, дитя Гаара, мужчина приблизился к ученому Моэму.
Моэм встал из-за стола. Он шепнул заклинание, и с его пальцев струей потек огонь, устремляясь ввысь к небу. Так в 1450 году тогда еще никому не известный травник Моэм открыл для всего южного мира магию, основанную на использовании человеком демонического языка Хор’Аф. Сейчас имя этого величайшего человека знало каждое дитя, а на месте его скромной хижины, укрытой соломой, выросла известнейшая своими выпускниками школа магии Байва.
Видя, что к нему приковано внимание, Абесибо Наур улыбнулся и приподнял раскрытую ладонь. Улыбнулась и его красивая жена Марьи. Запели флейты, и по театру разлетелась легкая музыка.
«Моэм» и «Гаар» покинули сцену под рукоплескание хлопальщиков. Юлиан тоже похлопал, получив большое удовольствие от представления. В прошлом году он остался в особняке, поэтому для него все здесь было дивным и новым. В свое время он посещал театр в Ноэле, но тот был сделан не с таким размахом: без магов, стоящих под сценой и насылающих когда надо туман, ветер, молнии и иллюзии, без таких роскошных костюмов, с неумелыми актерами и сюжетами, в которых больше отдавалась дань дюжам, нежели истории графства.
Илла склонил к нему голову, шепнув:
— Потом пойдешь со мной.
Юлиан кивнул и перевел взгляд на последнюю, четвертую, постановку, которая была приурочена к грядущей войне с Нор’Эгусом. В ней обыгрывалась былая победа над ним в битве за Апельсиновый Сад в 2088 году. Волки в доспехах скакали по сцене посреди апельсиновых деревьев, побеждая эгусовский народ. Восхвалялось мужество деда Рассоделя Асуло.
