Они не расспрашивали друг друга, как жили это время. Ольге было известно, что Леон руководит Югоринским комитетом, не работает на заводе и живет с Аленой плохо, а Леон знал, что Ольга является членом Александровского комитета, работает на сортировке угля и живет одна. И все же он спросил:
— Ты все одна живешь? Замуж не вышла?
— А как ты думаешь?
«Глупо спросил», — мысленно пожалел Леон и хмуро ответил.
— Думаю, что одна.
— Как Алена? Не ругается, что не работаешь? — спросила в свою очередь Ольга.
— Некогда мне прислушиваться.
Ольга недоверчиво взглянула на Леона и ничего не сказала. Видела она: не хочется ему говорить о своей жизни. «Замуж не вышла ли… Хочется ему этого, что ли?» — мысленно спросила она себя, но не стала допытываться.
— Плохо я живу, Ольга, — услышала она глухой голос Леона и с сердцем проговорила:
— Сам виноват.
— Сам, конечно, — тихо ответил Леон.
И опять они шли молча, каждый думая о своем. Но думы их были одни и те же — о своих отношениях за все годы знакомства. Леону до боли было жалко, что он оттолкнул от себя Ольгу, но неловко было жаловаться и поверять ей свои думы.
Темнота сгущалась. Они шли рядом, идти было неудобно, и Леон взял ее под руку.
— Можно? — спросил он шутливо.
Ольга прижала локтем руку Леона, и они быстрее зашагали по дороге. Под ногами их зашуршала земля, будто шире расступалась перед ними, а на буграх ярче засверкали огни. И от них как бы светлее стало впереди, тише и теплее казался степной ветер.
Возвращаясь домой, Леон решил навестить родных и сошел с поезда на станции Донецкая. Он хотел спросить станционного сторожа, нет ли кого из Кундрючевки, как вдруг увидел Игната Сысоича и рядом с ним солдата с костылем подмышкой. Леон подошел и сразу узнал солдата.
— Федор!.. Федька! — воскликнул он и бросился обнимать старого друга.
Мимо них проходили раненые на костылях, с палками в руках, одни улыбались, другие смотрели на них печальными глазами.
Когда ехали в Кундрючевку, Игнат Сысоич сказал:
— И хорошо сделал, что сам прибыл, а то искал бы там тебя Федька под полом тем…
Леон рассмеялся, негромко спросил:
— Атаман тут ничего про меня не говорил? А то как раз сам приеду в лапы.
— Да не слыхать. Сват Нефед сказал бы. А ты и тут подпол свой думаешь делать?
— Думаю, — усмехнулся Леон и добавил: — Пора и вам готовиться к серьезным делам. Семен на хуторе?
— На хуторе, — ответил Федька. — Это ж я к тебе и собрался. Мы с Семеном тоже кое-что надумали делать, да не знаем, с чего начинать.
— А чего вы хотите?
— Земли, — ответил Федька.
С неба плавно спускался степной орел-стервятник. Вот он сел на ближний курган и, не имея сил сложить крылья, распустил их огромным редким веером.
— Старик. Подыхать, должно, собрался, — сказал Игнат Сысоич.
Федька с сожалением причмокнул языком.
— Ружьишко бы!..
События 9 января дошли до деревни и всколыхнули мужицкие думы о земле. Вспыхнули новые крестьянские волнения, и на этот раз докатились даже до имения Якова и его соседей. Мужики порубили лес Чернопятова, а у Якова растащили с полей щиты, поставленные для задержания снега, и снова проложили колесный путь на месте закрытой проселочной дороги. Андрей отобрал у двух мужиков лошадей, но отец пришел к нему и сказал:
— Вот что, Андрей: ты шкура, раз со своим народом так поступаешь. Совсем продался хозяину? Так вот что я тебе от всего мира скажу: или возверни людям коней, или получишь красного петуха.
Андрей исподлобья взглянул на злое лицо отца и промолчал, но потом сказал работнику, чтобы вернул мужикам лошадей.
Лишь Френина никто не беспокоил, и мужики только поговаривали о том, чтобы не арендовать его землю на прежних условиях. Старый помещик мысленно ответил им: «Ну, милейшие мои, мы еще поговорим. События, бог даст, придут в норму, страсти ваши успокоят, и можно будет… все оставить по-старому. Да, по-старому». Однако приехал к Якову посоветоваться.
Яков выслушал его и посоветовал не обращать внимания на разговоры мужиков.
Френин озадаченно потер лоб рукой и сказал:
— Но они могут отказаться от моей земли и заарендовать у Чернопятова или у другого помещика. Чем прикажете мне жить тогда?
— Но вы можете договориться с Чернопятовым и с другими землевладельцами и установить единую арендную плату, — возразил Яков, — Я так сделал, например, прошлый год с ценами на муку, шерсть и масло. А если уж положение создастся плохое, могу… купить у вас всю землю, — неожиданно закончил он и весь насторожился, ожидая, что скажет старый помещик.
Френин достал табакерку, понюхал табак, чихнул и тогда ответил:
— Первое предложение принимаю. Второе — нет. Я еще не выжил из ума, чтобы землю продавать за полцены, как продал вам пианино. Вот если они самовольно засеют ее, тогда я подумаю о вашем предложении, — сказал он и плутовато скосил глаза на сидевшего в кресле Якова.
Яков покачал ногой, положенной на другую ногу, усмехнулся. «Однако ты не такой уж дурак!» — подумал он и ответил:
— Нет уж, увольте! У меня своих хлопот достаточно. У меня вон все щиты растащили с полей, и неизвестно, закончится ли на этом.
