Рюмину показалось, что в воздухе мелькнула белая птица. «Да, у меня был начат роман и кончился так же, как и у вас», — хотелось ему ответить Ольге, но он опустил голову и ничего не сказал. К чему? У нее, видимо, есть какие-то надежды, а у него их нет. Тотчас же вспомнились ему Югоринск, то весеннее утро, Оксана, легкая, светлая, и звонкий голос ее, разливающий вокруг радость, молодость, жизнь… И так стало больно ему и обидно на судьбу. Ведь инженер он, обеспеченный человек, и молодой, полный творческих сил, а нет, и ему судьба не дала счастья в жизни.
Остальную часть пути они прошли молча, занятые своими мыслями. Под ногами их так же мягко шуршал полынок и источал крепкий степной запах. В лунном тумане кругом то угасали, то вспыхивали огоньки ламп-бахмуток, и шли, и двигались над землей — нескончаемо медлительные, будто уставшие, покачиваясь из стороны в сторону.
Дома Ольга нашла телеграмму от Ткаченко, в которой условно сообщалось об аресте Леона. Медленно Ольга опустилась на кровать, посидела несколько минут, потом склонила голову на подушку и беззвучно заплакала.
Через три дня Рюмин и Чургин провожали ее в Петербург. Она была одета в дорогое платье и модные туфли, на голове у нее сидела огромная белая шляпа с изумрудной головкой приколки.
Чургин любовно посмотрел на нее и подмигнул Рюмину, как бы говоря: «Видал? Прямо хоть под венец».
Рюмин улыбнулся, притронулся к золотым очкам и, взяв Ольгу под руку, медленно повел ее по перрону.
Ночью он уехал из Александровска.
Рюмину не хотелось ехать в Югоринск, где у неги с директором завода были навсегда порваны всякие отношения. С большей Охотой он вернулся бы в Петербург, но арест Леона требовал укрепления югоринской организации большевиков. В Петербург с поручением Луки Матвеича выехала Ольга, а Рюмину пришлось возвращаться в Югоринск. Этого требовал партийный долг.
Появление инженера Рюмина было неожиданным для людей, близко знавших его. Лавренев, принявший на себя после ареста Леона руководство комитетом, прочитав записку Луки Матвеича, сказал:
— По правде говоря, мы уже перестали считать тебя своим, Леонид Константиныч. Ты уехал так вдруг… Ну, что ж! Будем продолжать работу. Можешь устраиваться на завод. В связи с близким окончанием войны и заключением мира дирекция и власти, вероятно, не будут чинит-ь тебе особых препятствий.
Рюмин поделился с Лавреневым последними новостями, услышанными от Луки Матвеича, и пошел на завод. Начальник доменного цеха был новым человеком на заводе и, выслушав Рюмина, удивился:
— Вы были помощником Директора и главного инженера завода, а теперь просите работу рядового инженера? Не понимаю, если только вы не были уволены по каким-нибудь особым соображениям.
Рюмин, улыбнувшись, ответил:
— Характерами, как говорится, не сошлись. Ну и во взглядах немного разошлись.
— А вы, простите, не были… социалистом?
— Так, увлекался немного, — неопределенно проговорил Рюмин.
Начальник цеха понимающе кивнул головой, подумал немного и решительно заявил:
— Хорошо. Буду рад иметь вас своим помощником.
Когда Рюмин рассказал Лавреневу об этом разговоре, тот обрадовался.
— Ну, вот все и устроилось. Этот начальник цеха, говорят, неплохой человек.
— Но он не знает об отношении ко мне директора.
— Ты думаешь, что Вульф не согласится с ним?
— Да, думаю, — невесело ответил Рюмин.
На следующий день он пошел на работу. Начальник доменного цеха, увидев его, смутился, молча отвел в сторону и взволнованно заговорил с ним:
— Представьте себе… Вы не можете даже предположить! Это безобразие, это позор для чести инженера…
Рюмин все понял и сам пошел к директору. Однако Вульф не принял его и передал через конторщика, что крамольников он вынужден терпеть на заводе только в качестве простых рабочих. Тогда Рюмин вернулся к начальнику цеха и попросил назначить его… поливальщиком чугуна. Тот стал было уговаривать его потерпеть немного, пока удастся уладить дело, но в это время в конторе кто-то крикнул:
— Война кончилась! Ми-ир!
Начальник цеха торопливо вышел из кабинета и вскоре вернулся.
— Мир, Леонид Константинович! — весело сказал он.
Рюмин сидел, опустив голову. Ничто его сейчас не интересовало, и единственное, что было у него на уме, — это бросить все и уехать в Петербург.
— Леонид Константинович, голубчик мой, не печальтесь, — участливо заговорил начальник цеха. — Даю вам честное слово инженера, что я все улажу. Я на скандал пойду, всех инженеров на ноги подниму, до хозяина дойду, но этого я так не оставлю. Не оставлю, потому что я сам…
Вошел конторщик и сказал, что звонят из главной конторы и велят отпустить всех рабочих на манифестацию.
— Передайте тому, кто вам звонил, что я никаких отпусков на эту манифестацию не даю, — резко сказал начальник цеха и заходил по кабинету, заложив руки назад и о чем-то думая.
Рюмин тихо поднялся и вышел в цех.
По заводу катился слух:
— Всех на манифестацию гонят!
— За Порт-Артур, за Цусиму богу зовут молиться!
Лавренев подошел к Рюмину и сказал:
— Мы решили с Ткаченко устроить митинг, якобы по случаю подписания мира… Ты можешь выступить?
