— Могу и хочу, — тотчас же согласился Рюмин. — Собирайте людей.
Спустя немного времени возле эстакад доменного цеха собралась огромная толпа рабочих. Все были возбужденней разговаривали только об окончании войны. Когда Лавренев начал говорить, Рюмин протиснулся к нему, встал рядом и окинул рабочих хмурым взглядом. Рабочие после первых же слов Лавренева стали переглядываться между собой, некоторые выше поднимали головы и удивленно слушали, некоторые пожимали плечами, вопросительно посматривали на Рюмина, потому что он был в форменной одежде инженера. Наконец послышались голоса:
— Так разве это манифестация? Это же политические речи!
— А ты хотел монархические послушать? Тогда проваливай в город!
Лавренева сменил Рюмин. Он взобрался на кокс, снял фуражку и сразу заговорил горячо, резко, отчетливо произнося каждое слово.
— …Порт-Артур, Цусима, Ляоян, Мукден, Сахалин — таков бесславный, позорный путь самодержавия за последние полтора года, путь жестоких поражений, невиданного позора и национального унижения России, — с возмущением, с гневом говорил он. — И вот, осмеянное последним журналистом Европы, потерявшее полумиллионную армию и флот, изгнанное из Кореи, из Южной Маньчжурии, отдавшее половину Сахалина и Китайско-Восточной железной дороги, правительство Николая Второго при посредничестве президента Америки подписало самый унизительный мир, какой когда-либо знала Россия. Но нет! Самодержавие пытается сделать хорошую мину при плохой игре и, видите ли, ликует, трезвонит во все колокола. Кичливое, бездарное и зверски жестокое русское самодержавие пытается звоном колоколов усыпить народ и заглушить его горе, горе матерей и отцов, потерявших на этой бессмысленной войне сынов своих и кормильцев, и издевательски зовет нас славить его обесчещенное оружие. Не верьте, товарищи, правительству! Оно обманывает вас и хочет отвлечь ваше внимание от того, что войска уже едут сюда, к нам, чтобы задушить революцию! Не ходите на эту комедию, именуемую «манифестацией». Ни один рабочий, ни один инженер, ни один честный человек не имеет права стоять под забрызганным народной кровью, опозоренным трехцветным знаменем самодержавия! Долой царизм, и да здравствует революция, товарищи!
Некоторое время после речи Рюмина было тихо, все словно ждали, что он еще что-нибудь скажет, и вдруг все закричали, заспорили, зашумели:
— Справедливые слова! Спасибо надо сказать оратору!
— Не слушать мастеров!
— Так они деньги платят!
— Не надо нам никаких денег!
— Как это — не надо? А жить надо?
— В том-то и беда, что надо.
Щелоков громовым голосом крикнул в толпу:
— Снимите картузы, кто несогласный идти в город.
Головы обнажились. Некоторые остались стоять в картузах, потом посмотрели на соседей и, наклонившись, незаметно сняли их.
— Нету охотников? Ну и молодцы! — закричал Щелоков.
Неожиданно послышался резкий, визгливый голос мастера Шурина:
— Сукины дети! Да разве я вас сюда отпустил? — В следующую секунду он схватил за руку Ермолаича и начал его толкать: — На манифестацию иди, тебе сказано, черти вислоухие!
Ермолаич высвободил от него руку, грозно занес ее над мастером и крикнул:
— Не трожь! Не желаю я ноги бить по каменьям, и ты не имеешь права заставить меня.
Шурин всплеснул руками, с отчаянием в голосе воскликнул:
— Да ведь гулять будешь, и заработок тебе дают за это, холера ты худосочная!
Но Ермолаич только презрительно посмотрел на него и отвернулся. Не сдвинулись с места и остальные рабочие.
— Да вы что, все белены объелись? — обратился к ним Шурин. — Им платят деньги, чтобы они только прошагали по улице, — и не хотят идти. А под казачьи плетки сами идут, без всякого приглашения. Да что же это такое, я вас спрашиваю?!
Дед Струков подошел к нему, погладил серебристую бородку и степенно ответил:
— Когда мы сами идем — это, считай, по сознательности мы соединяемся. Тогда казаки для народа — мразь. А когда вы гоните нас да еще деньги даете — это, считай, вы нанимаете нас, как дураков, кричать «ура». Ну, а я так понимаю: рабочему человеку надо кричать «караул», потому — ему никакой жизни нету. Понятна моя речь?
Прибежал запыхавшийся тучный Клюва и другие мастера. Общими усилиями им удалось кое-кого повести на манифестацию под веселые насмешливые возгласы:
— Счастливо, покричите там как-нибудь!
— Не забудьте в монопольке глотку промочить!
Рабочие, покурив и побалагурив, разошлись по местам.
Когда Иван Гордеич стал готовиться к выпуску плавки, к нему подошел Рюмин и заявил, что будет работать поливальщиком.
— Вы будете гасить чугун, Леонид Константиныч?
— Да.
Иван Гордеич сокрушенно покачал головой:
— Такого человека, инженера, — поливальщиком?.. Ну, иродово племя, дойдет и до вас черед…
