— Нам? Что вы, что вы, дорогая! — весело ответил Френин. — Мы обсуждаем великие планы жизни: как отвести от себя грозу революции. Так что вы даже полезны можете быть нам, поскольку, я слышал, вы когда-то увлекались политической литературой. Не так ли, Яков?
Яков опустился на диван, закурил и мрачно сказал:
— Конечно, от тебя секретов нет, но… лучше тебе не расстраиваться. У нас невеселые разговоры, Оксана!
— Выдумка, чистейшая паника, — возразил Френин, — Жгут воронежцев, а нас пока только пугают.
В присутствии Оксаны Яков не стал говорить на политические темы и повел разговор о ценах на хлеб, на шерсть и сено. Френин слушал, слушал его и вздремнул.
— Скучные ваши разговоры, Яков. От них действительно спать хочется, — сказала Оксана.
В кабинет вошла горничная и подала Оксане телеграмму. Она взглянула на текст и вскочила с дивана.
Яков взял телеграмму из ее рук. «Брат действительно болен. Воронеж. Варя», — прочитал он и усмехнулся:
— Ну, вот теперь тебе не будет скучно. Хлопоты, разъезды, поиски Леона и все прочее.
Оксана вырвала из его рук телеграмму и пошла из кабинета.
— Куда же ты, Ксани? Надо же посоветоваться, поговорить, что предпринять, — поняв свою ошибку, бросился за ней Яков. Увидев, что она пишет телеграмму, он сел на тахту подле нее и виновато промолвил — Уж и рассердилась! Что я особенного сказал? Ну, погорячился, неуместно так было говорить…
Оксана молча вышла из комнаты позвать горничную.
Яков вышел вслед за ней, тем же голосом продолжал:
— Ну, извини меня, Ксани. Ей-богу, у меня от своих дел голова идет кругом.
— Иди к Френину, Яков, и обсуждай свои дела. Ты же ценами на быков больше интересуешься? Ну и продолжай, а мне надо беспокоиться о судьбе брата, — ответила Оксана и, отдав горничной телеграмму, вернулась в свою комнату.
Яков последовал за ней, стал у двери и хмуро сказал:
— Мне надо беспокоиться о нашей с тобой судьбе. Ты слышала, что делается кругом? Как ты думаешь, до цен ли мне сейчас?
— Я знаю, что тебе гораздо важнее сейчас иметь казаков, которые бы пороли мужиков, — сверкнув глазами, сказала Оксана, — Но ты ошибаешься, если думаешь найти во мне соучастницу твоих мерзких дел.
— Ах, вот оно куда пошло!.. — нараспев произнес Яков. — Это результат ареста Леона?
— Результат моей ошибки, если это вам интересно.
— Гм… Люблю откровенность, — усмехнулся Яков. Заложив руки назад, он качнулся на носках и заговорил тоном открытой угрозы: — Ну, что ж? Могу тебе ответить следующее, Оксана. Если ты думаешь запугать меня разводом, не утруждай себя: я никогда развода тебе не дам. И вот еще что: советую впредь не спешить с заключениями о моих действиях и… не вмешиваться в них. У тебя слишком ненадежные нервы для этих дел, а тут надо…
В комнату быстро вошел Андрей, негромко сказал:
— Яков Нефедович, горит зимовник первой отары!
— А-а, черт! Коня мне! — крикнул Яков на весь дом и выбежал на веранду.
Оксана вопросительно взглянула на Андрея. Он опустил голову и вышел.
Осень наступила рано…
В конце сентября неожиданно похолодало, потом прошли дожди, подул северный ветер, и началась пора увядания. С каждым днем блекла степь, все больше чернели сады, падали скрюченные, потемневшие листья кленов и ясеней, и только одни дубы, раскинув кудрявые жесткие ветви, зеленели горделиво, вызывающе, да на яблонях зябко вздрагивали и тихо шелестели охряно-яркие листья.
А когда в небе с севера потянулись бесконечные караваны гусей, опять засверкало солнце, в воздухе поплыли серебряные нити паутины, и наступили теплые погожие дни.
В это время в Югоринске началась осенняя ярмарка. За городом на огромной площади сенного базара, между бесчисленных ларей, палаток, лотков, столиков со всякими товарами, с утра до вечера шумела и толкалась тысячеголосая толпа купцов, приказчиков, ремесленников, торговцев, крестьян, горожан и всякого прочего люда.
На земле, возле возов, нескончаемыми рядами стояли подвернутые мешки с мукой, с пшеницей, с пшеном и гречихой, в ящиках гоготали гуси, молчаливо сидели индейки, куры, крякали утки; бесчисленные макитры, кувшины, кастрюли были наполнены маслом, творогом, сметаной, смальцем, яйцами в полове, на прасоловских колымагах лежала вяленая, соленая и копченая рыба.
В ларях, в палатках висели и лежали сапоги и ботинки, фуражки и шапки, шали и полушалки, платки и кружева, ленты всех цветов и оттенков, домотканное полотно, мануфактура, кондитерские изделия, баранки, бублики, красные и белые пряники, конфеты в цветных обертках с бахромой, с позолотой, разноцветные леденцы — много всякой всячины, заманчиво-красочной, духовитой и такой пестрой, что в глазах рябило.
А в лабазах, на дверях и на веревках, висели кожевенные товары, скобяные изделия, на земле лежали горы мешков с мукой и зерном, тюки, ящики.
