— Шерстомойку, — ответил Яков. — Она сэкономит мне тысячи рублей, потому что я продаю грязную шерсть и теряю уйму денег на этом. А в ближайшее время устанавливаю динамомашину на мельнице, так что скоро выброшу все керосиновые лампы. С весны же хочу перестроить усадьбу, сосны посадить. Скотобойню еще думаю поставить в станице, — и, искоса наблюдая за Аленой, он, как бы между прочим, обронил — Эх, хорошая голова у твоего Леона, да дураку досталась, как я убедился!
Алена, вздохнув, сказала:
— Я приехала посоветоваться с тобой, что мне делать дальше.
— Что ты решила? — поняв ее мысли, настороженно спросил Яков.
Алена не успела ответить: подъехал фаэтон, и с него сошла Оксана.
Она обняла Алену, поцеловала.
— А ты все такая же, свежая, молодая, хоть замуж отдавай.
Алена опустила глаза и ничего не ответила.
Яков вопросительно посмотрел на Оксану, как бы спрашивая: «Ну как?», и она с грустью сообщила:
— В Воронеже его нет. Очевидно, отправили куда-то дальше.
Алена удивленно взглянула на Оксану:
— Как нет? Ведь Ольга же видела его там!
— Ольга проезжала через Воронеж и на вокзале случайно увидела Леона, когда его вели под конвоем в участок, — сказала Оксана, — по телеграмме Ольги мы с Ильей и выехали в Воронеж. Илья там остался. Дня через два все станет ясным.
Лицо Алены побледнело, губы вздрогнули, и вся она, будто сжавшись, стала такой маленькой и беспомощной, что на нее жалко было смотреть.
Яков кольнул Оксану укоризненным взглядом: «Эх вы, адвокаты! Вам с Чургиным только бы нравоучения читать, а что касаемо дела — ума не хватает». Вернувшись домой, он написал телеграмму знакомому адвокату в Воронеж.
Весь вечер Алена была мрачная, пугливо настороженная, будто чего-то ожидала. Гуляя с нею возле речки, Оксана, стараясь отвлечь ее от тягостных мыслей, стала вспоминать свой первый приезд в имение, но Алена была будто глухая и даже ни разу не улыбнулась. И Оксана наконец сказала:
— Я не предполагала, что ты так глубоко переживаешь это несчастье с Леоном. Вы так жили…
Алена выпрямилась, надменно подняла голову и, глядя в сумеречную даль, ответила:
— Для Леона это не несчастье. У него это называется «борьбой за новую жизнь», в какой не будет таких, как мой отец, брат и я… И вернется он там из острога или нет, я не знаю. Но в Югоринск я больше не вернусь.
«Так вот ты какая!» — чуть не вырвалось у Оксаны, но она сдержала гнев и спокойно сказала:
— Ты говорила мне здесь, что твоей любви хватит на две жизни. А оказалось, что ты способна бросить Леона в беде.
— Не тебе об этом говорить! — вызывающе возразила Алена, — Ты у Якова живешь — ни горюшка, ни забот не знаешь. Такого мужа — поискать…
— Я говорю о тебе, — ответила Оксана. — А о себе, уж если хочешь знать, могу сказать: именно потому, что я люблю Якова, я и живу с ним. А взгляды у нас тоже разные.
— Посмотрю, как вы будете дальше жить.
— Ну, знаешь ли, Алена… — вспыхнула Оксана. — То, что ты оделась в мое платье, не дает еще тебе права так разговаривать со мной. Я не нуждаюсь в твоих советах.
Больше Алена не стала разговаривать. Вернувшись в дом, она сняла с себя все, что принадлежало Оксане, надела свою кофточку, юбку и, войдя в комнату Оксаны, бросила ее платье, чулки и туфли на тахту.
— Возьми. Я не нуждаюсь в твоих тряпках, хотя они куплены за деньги моего брата, — зло сказала она.
— А ты как была грубой хуторской девкой, так ею и осталась, — ответила ей Оксана.
Дверь отворилась, и в комнату вошел Яков.
— Это что за перемена? — спросил он, увидев Алену в юбке и кофточке.
Алена бросилась к нему, обвила его шею руками и воскликнула:
— Мочи нет так жить, Яша!..
Яков обнял ее, погладил по плечу.
— Ну, это ты напрасно, сестра, — усмехнулся он и с гордостью сказал: — Есть у нас мочь жить! И мы будем жить, несмотря ни на что. Ты зря облачилась в хуторское. Кундрючевка — это наше прошлое. Наше будущее — Петербург!
Оксана посмотрела на них, и ей стало смешно…
Через несколько дней Яков получил ответ от своего адвоката. В письме сообщалось, что Леона Дорохова в списке заключенных в воронежской тюрьме не значится. «Но есть в привокзальном участке один арестованный, оставленный в Воронеже войсковой частью и отказывающийся назвать свою фамилию. Судя по характеру дела, его ожидает каторга», — писал адвокат.
— Его ожидает каторга, — повторил Яков. Потом медленно сделал несколько шагов по кабинету и сказал Алене: — Все ясно, сестра. Продавай дом и переезжай ко мне. А там посмотрим, что делать дальше.
Оксана встала и вышла. Наутро она спросила у Якова:
— Это — что же ты делаешь? Сам возражал против вмешательства Чургина в нашу жизнь, а теперь хочешь разрушить жизнь Леона?
— Леон сам разрушил ее, моя дорогая. Я лишь хочу приютить брошенную им на произвол судьбы жену, — невозмутимо ответил Яков.
Через несколько дней Алена возвратилась домой, хотела продать дом, но на него не нашлось покупателей. Тогда она поручила его Ивану Гордеичу и, собрав необходимые вещи, покинула Югоринск.
