На другой день после отъезда Алены из имения Якова к нему рано утром прискакал верхом помещик Чернопятов и, спрыгнув с лошади, огласил двор тревожным криком:
— Сожгли, ироды-ы!
Яков только что искупался в речке и, размахивая полотенцем, возвращался домой, пышущий здоровьем, свежий, в полосатом халате и ночных туфлях.
Бросив полотенце на плечо, он остановился возле Чернопятова и спросил:
— Когда и что сожгли?
— Сегодня на рассвете. Все сожгли: сарай, амбар…
— Один сарай и один амбар?
Чернопятов посмотрел на него воспаленными красными глазами и с ожесточением крикнул:
— Вам этого мало? Мало трех лобогреек, четырех веялок, десяти плугов и двух вагонов пшеницы?
— Пошли в дом, посоветуемся.
— А-а, да что теперь советоваться, — досадливо отмахнулся Чернопятов и зашагал взад-вперед возле веранды. Яков взял его под руку и повел в дом.
— Митрич, седлай Резвого. Живо! — обернувшись, сказал он кучеру, а помещику зашептал на ухо: — Я сейчас еду в станицу, к окружному атаману. Попрошу его прислать казаков для усмирения ваших поджигателей. И еще я попрошу наложить на ваших мужиков штраф, равный двойной стоимости сожженного… Если этого мало, подскажите, что надо еще.
— Выпороть надо! Поджигателей, молчальников — всех!
— Выпороть можно всех, дорогой сосед, но потом можно и лишиться всего, — наставительно заметил Яков.
— Что вы имеете в виду?
— Мужиков с топорами, с вилами, с факелами…
В тот же день из окружной станицы прибыли казаки, арестовали каждого десятого крестьянина из ближайшей к имению Чернопятова слободы, пригнали арестованных в имение, и начался допрос. Но допрос ничего не дал. Тогда арестованных выпороли плетьми и заперли в сарай.
По слободам, по хуторам пробежал тревожный слух:
— Помещики мужиков порют!
В числе арестованных и избитых оказался дядя Андрея, и Андрей задумался. «Сегодня дядьку высекли, завтра отца могут выпороть. Помещики порют, а я им служу… И получается, что я продал им свою душу, как батя говорил», — невесело размышлял он, объезжая поля своего хозяина. И первый раз за всю свою многолетнюю преданную службу Якову Загорулькину у Андрея проснулась и заговорила совесть. Ради накопления денег он порвал с отцом, бедным крестьянином, ради Загорулькина выколачивал трудовые копейки из батраков, и, конечно же, мужики ненавидели его куда больше, чем отец. И захотелось ему бросить все и уехать куда-нибудь в город.
С этой мыслью он возвращался в усадьбу. Проезжая через слободу, он еще издали увидел отца, стоявшего с мужиками возле своего двора. Андрею неловко было проехать мимо, и он свернул с дороги к дому.
— Добрый вечер, батя, дядя Спиридон и все, — спрыгнув с коня, поздоровался он.
Мужики переглянулись, холодно ответили:
— Вечер добрый.
И сразу наступила тишина. Андрей достал пачку папирос, раскрыл ее и стал угощать мужиков. Он ни на кого не смотрел, ничего не говорил, молча зажег спичку и дал прикурить отцу. Лишь когда конь его заржал и стал бить передними копытами, Андрей крикнул:
— Стоять!
Породистый дончак перестал бить копытами, а мужики, в старых сапогах, в домотканных шароварах и длинных рубахах под жилетами опять переглянулись и задымили папиросами.
Андрей стоял перед ними, как купец, в аккуратных сапогах, в тройке из черного тонкого сукна, с часовой серебряной цепочкой между карманами жилета. Смуглое лицо его с черными усиками было чисто выбрито, на указательном пальце правой руки сверкало золотое кольцо, а на кисти руки висела короткая плеть. Давно ли он вместе с отцом ходил к окрестным помещикам просить работы, а эти мужики оберегали его от гневного Чернопятова и баловали табаком? И вот стоит он теперь перед ними, как далекий, чужой, враждебный человек.
— За чем хорошим и куда ездил? — наконец спросил у Андрея отец, даже не назвав его по имени.
— Хлеба смотреть. Косить начали, — ответил Андрей.
— Косить — самое время подходит, — согласился Спиридон и, поправив накинутый на плечи жакет, многозначительно спросил — А молотить кто будет?
— Не знаю. Должно, мужики.
— Опять плату за пайку установишь?
— Это от меня не зависит. Должно, за пайку, за мерку, — уклончиво отвечал Андрей.
Отец недобро взглянул в его красивое лицо, хмуро спросил:
— А с каких пор ты не знаешь, что будешь делать? Или красного петуха испугался, какого запустили в имение Чернопятова?
Андрей усмехнулся, сказал:
— Пойдемте в хату, я по делу к вам.
Мужики поняли: что-то Андрей был сегодня не таким, как всегда.
В хате, сняв картуз и сев под иконами, все так же избегая встретить суровый взгляд отца, Андрей глухо сказал:
— Хочу потолковать с вами, батя. Я решил бросить службу у Загорулькина… Не могу я больше торговать своей совестью! — Помолчав, он продолжал дрогнувшим голосом: — Опротивело мне все. Грешен я перед вами и перед всеми мужиками виноват!
Отец теребил бородку и исподлобья посматривал на него и на образа. Потом прошелся по комнате, согбенный, с большими руками. «Понял, сукин сын! Дошло-таки до сердца», — подумал он и остановился.
