А потом его доставили пред светлые очи начальника участка, лейтенанта Зиглица. Но вахмистр называл его по-эсэсовски, унтерштурмфюрером. Здесь впервые и закралось в душу Отто смутное беспокойство. Еще когда ехали по дороге. Все из-за этого чертова горжета на груди вахмистра. Отто прекрасно помнил, как выглядели бляхи полевой жандармерии люфтваффе. Когда их батарея квартировала под Краковом, оказалось, что неподалеку расположился участок летной жандармерии. Зенитчики тоже относились к люфтваффе. Немало порций пива они пропустили с парнями из жандармерии, укрепляя войсковое братство военно-воздушных сил доблестного вермахта. Дошло даже до того, что по предложению командира их зенитного расчета Киршнера, договорились о часах посещения борделя, открывшегося неподалеку на окраине города почти сразу после прихода зенитчиков. «Смена караула», – орал Киршнер под одобрительный рев пивного бара, заполненного сплошь мундирами с нашивками люфтваффе. У некоторых из жандармов, заходивших в пивную, висели на груди горжеты. Один из них, Ганс, уже порядком закрепив неважное польское пиво несколькими рюмками шнапса, объяснял Отто и его товарищам, что, мол, горжет – это душа и сердце жандарма, что у всех полевых жандармерий они одинаковые: орел великого рейха и надпись «полевая жандармерия». Отличить рода войск можно лишь по фоновому цвету бляхи. «Запомните, зенитчики, – что есть мочи вопил Ганс, – если вы видите жандарма со светло-синим горжетом на груди, знайте!.. Это – ваш брат по люфтваффе!»
У вахмистра, который приехал за Отто в батарею, у тех, кого они встретили здесь в участке, бляхи были обычного стального цвета – общевойсковые.
Зиглиц просто расточал деликатность и предупредительность. Видно было, что он еще не притерся к новому мундиру. Тот был несколько великоват и тер шею так, что господин унтерштурмфюрер вынужден был то и дело поправлять лацканы. На одном – под правой щекой – белели две эсэсовские молнии, а на другом, под левой, – три ромбика.
– Эта пытливость ума, Отто, мне весьма импонирует, только есть один момент…
Унтерштурмфюрер вдруг резко остановил свой размеренный марш и развернулся в сторону допрашиваемого.
– Дело в том, герр гефрайтер… – Голос его стал совсем пасторским. – Например, герр кандидат… – Офицер снова указал на секретаря. – Хоть он и бывает неостроумен в иных суждениях, но…
Голос унтерштурмфюрера становился все деликатнее и вкрадчивее.
– Зато герр кандидат безукоризненно выполняет свои непосредственные обязанности. И за это – прежде всего за это – его ценит вермахт и великий немецкий народ…
Офицер сделал паузу, и Отто, выждав еще с полсекунды, посчитал возможным ответить:
– Герр унтерштурмфюрер… У меня пять нашивок люфтваффе за сбитые русские самолеты. Неужели я позволил хоть чем-то в своем поведении усомниться в безукоризненности своих воинских обязанностей?
– Да, Отто… – продолжал офицер. – Я прекрасно все знаю. Пять нашивок…
Вдруг он совершенно преобразился. Все его деликатнейшее спокойствие вмиг испарилось. Как взрыв от случайно сдетонировавшего снаряда.
Он заорал так, что вздрогнули и Отто, и исполнительнейший секретарь:
– Так какого черта, герр гефрайтер?!. Какого черта вы сюсюкаетесь с беглой русской свиньей и отпускаете ее, вместо того чтобы прихлопнуть на месте!
Крик унтерштурмфюрера бил в ухо Отто, как будто молотком застучали по станине зенитного орудия.
Отто, поначалу ошеломленный, уже пришел в себя. Он отвечал совсем спокойным голосом:
– Я зенитчик, герр унтерштурмфюрер. Я стреляю по самолетам, а не в безоружных голодных солдат… Насколько я знаю, это ваша забота – возиться с таким контингентом.
– Кстати… вы не голодны? – вдруг спросил офицер совершенно спокойным голосом. У него эффектно получалось переходить из одного крайнего состояния в другое. Артист…
– Нет, спасибо, не голоден…
– Вы не поняли, гефрайтер. Я не предлагаю вам поесть… Вы совершенно верно заметили по поводу контингента, которым нам приходится заниматься…
Вновь зазвенел молоток на станине.
– …К прискорбию, в рядах истинных арийцев, чьи сердца переполнены орлиной храбростью и тевтонским духом, то и дело попадаются слабаки, недостойные воплощать великую миссию по расширению жизненного пространства для немецкого народа.
«Ему бы еще трибуну», – думал Отто, почти не слушая выспренных выкриков унтерштурмфюрера.
– Все записал, Шульц? – прервав речь, спросил вдруг Зиглиц.
– Так точно, герр офицер… – с готовностью пробубнил секретарь, – «пространства для немецкого народа».
– Отлично… – Офицер подошел к столу и взял какую-то бумагу. – К нам поступило донесение, герр гефрайтер. О вашем поведении на передовой. Поведении, недостойном солдата вермахта. Вас будет судить полевой суд, дорогой Отто.
– Прошу уточнить, герр унтерштурмфюрер. Я солдат люфтваффе… Меня должны передать в соответствующую полевую жандармерию…
– Ах да, я совсем забыл, вы же зенитчик, элитная косточка, военно-воздушные силы. Эти нашивки люфтваффе, они так нравятся девушкам.
Не правда ли, герр гефрайтер?
Отто молча вскинул на него взгляд. Недоброе предчувствие обдало все внутри холодом.
