Сегодня точно не день фельдфебеля Клауса. Русские вдруг начинают палить. Пулемет, потом треск винтовок и автоматные очереди. Очевидно, что их вывел из равновесия крик фельдфебеля. Арестанты мгновенно падают в грязь и судорожно пытаются найти хоть какое-нибудь укрытие. Большинство прячется за те самые трупы, которые тащит. Мертвые снова спасают живых. Отто и Дирку сегодня повезло – возле них обнаружилась неглубокая воронка. Они сползают туда, укрываясь от пуль, а главное – от взглядов надсмотрщиков. В крайней степени суматохи и одновременно сосредоточенности они отламывают куски хлеба и один за другим набивают ими свои рты, не обращая никакого внимания на свист пуль над головами. Стрельба в любой момент может кончиться, и надо спешить.
Между тем русские берутся за их позиции всерьез. Пулеметные очереди сменяют залпы легких орудий. Методично, выстрел за выстрелом, они посылают снаряды в траншеи. Нейтральная полоса их не интересует, они бьют по окопам и блиндажам. Тем самым, которые строила четвертая арестантская рота целых три ночи.
Хлеб заканчивается, а стрельба разгорается.
Их позиции начинают огрызаться. Неважно, что все простреливаемое пространство усеяно жмущимися к земле штрафниками. Чего жалеть этих недостойных? Они свою судьбу уже выбрали.
Дирк и Отто смакуют ощущение минутной сытости, растягивая его насколько возможно. Они почти довольны. Вот это удача, съесть целый кирпич хлеба да еще полежать после еды.
– Чтобы жирок завязался, – зло смеется Дирк. А потом добавляет: – А Клаус здорово облажался… Это ведь из-за него русские завелись…
– Да… – соглашается Отто. – Сегодня явно не его день…
Оба смеются. Обычно, когда арестанты занимались «уборкой», русские огонь не открывали. Унтеры говорили, что у них мало патронов и они, мол, экономят. Хотя Отто считал, что таковы были негласные законы войны. У них тоже погибают солдаты и их тоже надо хоронить… Пока шла «уборка», боевая жизнь с обеих сторон словно бы замирала. Солдаты обеих воюющих армий давали себе передышку. Сегодня Клаус со своим надзором явно переборщил. Когда Людвигсдорф пристрелил раненого, вопросов не возникло. Все, с обеих сторон, прекрасно понимали, в чем дело. А тут торчать из окопа и орать, непонятно что… Да, фельдфебель теперь, наверное, здорово получает на орехи от пехотинцев.
Впрочем, и Отто, и Дирк отлично понимали, что именно им, тем, кто останется в живых в этот день, в итоге достанется больше всех. Они будут крайними. Но и Отто, и Дирк уже разучились думать о чем-либо наперед. Когда каждую минуту идет речь о твоем выживании, когда ты постоянно на грани между жизнью и смертью – как на этой чертовой нейтральной полосе между ними и русскими, то время течет для тебя по-другому. День – это целая жизнь, а вечер – это что-то из следующей жизни. Не загадывай далеко вперед – первый закон полевого подразделения. А «далеко» в арестантской роте – это следующие десять минут. Отто и его товарищ по несчастью Дирк этот закон усвоили крепко, как никакой другой, и слепо ему следовали.
Под бомбежкой, на «нейтралке», заполненной дымом стрельбы и смрадной вонью разлагающихся трупов, номера четырнадцатый и семнадцатый, с набитыми хлебом желудками, наслаждались вынужденным бездельем.
Ум человека нацелен в будущее, а сердце – в прошлое… Где это он вычитал? Черт его знает. Отто разучился работать мозгами. Он жил инстинктами, ощущениями, и все его существо нацелено было лишь на одно – выжить сейчас и постараться прожить следующую минуту. О каком будущем тогда может идти речь? Значит, и с умственной деятельностью можно пока попрощаться. А может, навеки. Зато сердце… Прошлое подстерегало Отто везде. Оно таилось за каждым мигом передышки, за каждой секундой отдыха. Оно наваливалось властно, наплывало целыми картинами. Проносясь в истонченной оболочке, именуемой арестантом 4-й роты особого полевого подразделения Отто Хагеном, или же проще и лаконичнее – номером четырнадцатым, картины захватывали все его существо, царили в нем настолько полновластно, что он словно и переставал существовать «здесь и сейчас», в своем пронумерованном существовании.
Собственно, ради этих мигов Отто и продолжал жить. Иначе он давно бы уже повторил путь бедолаги Крегера. Точно альпинист – от выступа к выступу, Отто карабкался над бездонной пропастью небытия от воспоминания к воспоминанию. Цеплялся стертыми в кровь пальцами памяти за эти миги, ползя от одного к другому. Прежде всего Хельга…
