Он перебрал по секунде каждое их свидание. По слову, по взгляду, по каждому движению, по каждому касанию. По каждой паузе молчания. С дотошностью музыканта Отто старался достичь верной длительности возникавшего между ними молчания. Сейчас, в лагере, он вдруг почувствовал, что в этом молчании скрывалась главная тайна. Тайна, окунувшая их в итоге в тот поток поцелуев на опушке пролеска, когда на ней было легкое крепдешиновое платье, а потом его не стало, а осталась только она – невыразимо прекрасная, пронзаемая его дрожью, жадно пившая его дрожь… А потом – напоенная, замершая, обвивающая его руками – нежными и теплыми, как луч весеннего солнца на ее груди, упругой, доверчиво-нежно глядящей медовыми каплями сосков в разные стороны…
Он вновь и вновь видел все это. Вернее, видело его послушное сердце. И сейчас, вжавшись в дно неглубокой воронки, посреди нейтральной полосы, под обстрелом, Отто до спазма в груди захотел вспомнить о Хельге. Но сердце сегодня не слушалось его. Память, как пьяный киномеханик, подсунула ему другое кино. Эта лента, серая и безрадостная, была посвящена тому, как он стал номером 14 арестантской роты…
…Его держат в сарае и водят на допрос в участок. Полевая жандармерия расположилась тут же, в одном дворе. Заняли здание какого-то учреждения. Отто, когда его вели к двери участка, видел в углу двора кучу мусора. Видимо, выгребли на улицу изнутри, когда обживались. Среди прочего хлама ему бросился в глаза школьный глобус. Что ж, устроились они, как у себя дома…
– …Глинное, герр унтерштурмфюрер СС. Правильно – ударение на первый слог… Глинное.
– Спасибо, Отто. Вы все больше меня впечатляете. Такой смышленый молодой человек… Я вот в этих чертовых русских названиях до сих пор язык ломаю. А вы даже разбираетесь в званиях СС. Вот Шульцу, моему секретарю, это пока не по зубам. Правда, Шульц?..
Вопрос офицера был явно риторическим, и секретарь, молчаливый рыжий детина в форме кандидата, вытянулся в струнку, изобразив этакий «сидячий фрунт» прямо на стуле, и сопроводил эту позу выражением на своем широкоскулом, мясистом лице крайней готовности слепо исполнить любой приказ начальника. Унтерштурмфюрер чеканил по комнате шаг за шагом своими сверкающими хромовыми сапогами и говорил так, словно пытался выдержать соответствующий стуку каблуков ритм.
– Продолжай, Шульц… Так на чем мы остановились. Ах да… Хаген никак не может выговорить правильно мое новое звание. А вы сразу сообразили, кто перед вами… Похвально, похвально, Отто!
Этот офицер был ненамного старше Отто.
Но от него зависела теперь судьба молодого зенитчика. Еще бы – целый начальник участка полевой жандармерии. К нему аж за восемьдесят километров везли Отто на мотоцикле по ухабам и колдобинам два неразговорчивых жандарма. Дороги этих русских – сущий ад, сплошная непролазная трясина. Жандармы – вахмистр и рядовой – сначала корчили из себя исполнителей буквы закона. Вдвоем они вытаскивали застрявшую машину, а Отто, с заведенными за спину руками в наручниках, преспокойно наблюдал со стороны, как они тужатся и пыхтят, с потными и багровыми от напряжения лицами. Когда мотоцикл, уже раз в пятый, на пол-обода увяз в очередной канаве, вахмистра допекло. Выругавшись, он освободил руки Отто от наручников, и дальше уже стального коня они вызволяли из беспросветной грязи втроем. И на время пути про наручники забыли.
«Господину унтерштурмфюреру не говори, что наручники с тебя снимали…» – свою просьбу вахмистр сопроводил недвусмысленным движением своего «шмайсера». Отто молча кивнул.
Его эта поездка и вся ситуация с неожиданным вызовом в жандармерию скорее развлекала. Лишь бы подальше от передовой. Неужели получится все так, как он задумал? Лицо Хельги предстало перед глазами. Это было лицо с фотокарточки. С недавних пор Отто поймал себя на неприятном открытии: как ни старался, он не мог представить Хельгу вживую. Война постепенно стирала живые образы в его памяти, и единственным спасением оставалась фотография. Черт побери…
Хоть на время забыть про нескончаемо тоскливые серые дни в батарее. Вахмистр, сидевший за рулем, подвинул висевшую у него на груди стальную бляху с золотым орлом – так называемый горжет – и вытащил из-за пазухи серебряный портсигар.
– Бери… – отрывисто предложил он Отто.
– Красивый портсигар… – сказал тот и взял сигарету.
– Трофейный… – как бы соглашаясь с оценкой, уточнил вахмистр и молча протянул портсигар сидящему сзади рядовому. Таким образом, уговор был заключен и скреплен несколькими затяжками никотина.
