Это «ура!», которое Саранка прокричал, получше артобстрела сработало. Немцы совсем голову потеряли. То там, то здесь пятиться начали. Подумали, видать, что крупные силы русских сбоку в атаку пошли. Бесфамильный такое дело увидел и вдруг выбирается на бруствер и тоже «Ура!» кричит. И – в атаку. За ним – весь взвод полез, а там уже вся рота волной растеклась по раскисшему полю. Андрей оказался чуть не на одной линии с фрицами. Метров на сто в отрыве от своих. Сначала вперед побежал, палит в спины немецкие.
Голову поворачивает, а рядом с ним, метрах в пяти, немец бежит. Особой паники, впрочем, не показывает. Грамотно отступает. А на Андрея не смотрит даже. Тот весь черный от грязи. Наверное, за своего принял. На рукавах нашивки унтер-офицерские. Как раз приостановился, развернулся и присел, автомат вскинул. Отстреливаться собрался. Тут его Аникин и уложил ровнехонько в грязь. А самого словно толкнул кто в плечо. Андрей даже внимания не обратил. Бежать продолжает, кричит что-то от злости, «ура» вперемешку с матерщиной. И вдруг такая боль из плеча сковала все тело, что Андрей остановился. Точно на стену невидимую налетел. Как раз там, где балка влево резко брала. Рукой левой и плечом пошевелить не может. Ключица горит и жжет, будто туда щипцы раскаленные всадили и крутят ими. Ноги Андрея подкосились, и он упал на колени. Вовремя автомат перед собой стволом выставил. Навалился на него, как на подставку, всем телом, а то бы так и упал в грязь. Мутной волной дурноты захлестнуло внутри. Серое небо покачнулось и задвинулось пеленой. Андрей что было силы упирался в «шмайсер», стараясь не упасть. Но слякотная жижа земли делалась все более зыбкой, раскачивалась все сильнее и в какой-то момент перевернулась, накрыв его с головой…
Офицер торопливо ходил вдоль вагонов, подхлестывая своими криками и конвоиров, и арестантов:
– Быстро, быстро! Выбирайтесь и строиться!.. Фридрих!..
Фридрихом он называл долговязого парня с одутловатым, нездоровым лицом. Странно, что на форме ни у него, ни у других конвойных не было никаких нашивок. Неужели они все были рядовыми «кандидатами»? Форма этому долговязому была явно мала. Красные, загорелые на солнце кисти рук на треть торчали из рукавов. Он по-хозяйски уложил их на «шмайсер», болтающийся на груди.
Услышав свое имя, долговязый тут же выказывает самое кипучее рвение. Его красные ладони тут же сжимаются в кулаки. Он и его подчиненные бесцеремонно начинают с еще большей настойчивостью подгонять арестантов, выпрыгивающих из товарных вагонов.
Кулаки и приклады сыпались на тощие спины, и многие, не удерживаясь на ногах, падали при приземлении. Да и приземлиться было не так просто. Товарняк, в котором привезли штрафников, разгружали не на самой станции, а на подступах к ней, прямо на откос железнодорожной насыпи. Удержаться на ногах на наклонной поверхности было очень трудно.
Отто повезло. При погрузке его притиснуло к деревянной промерзшей стенке слева, недалеко от двери. Это было на норвежском побережье, недалеко от порта, куда их в пешей колонне перегнали из штрафного лагеря в Лапландии. А потом была неделя непрерывного стука колес, в жутком холоде и тесноте. Этот морок прерывался лишь дважды, когда на промежуточных станциях их выгоняли на свежий воздух. В вагонах проводили санобработку. Убирали из вагонов трупы тех, кто не выдержал поездки. Санитары в брезентовых плащах и масках скидывали тела на перрон, как мешки с картошкой. Они так и оставались лежать штабелями, когда конвоиры прикладами загоняли их обратно в вагоны и поезд трогался.
Штрафники мерли как мухи, и постепенно с продвижением поезда на восток в вагонах становилось просторнее. После санобработки от досок пола и стен в вагоне исходил невыносимо приторный запах каких-то химикатов. Вагоны были закрыты наглухо, и воздух внутри, нагреваясь, пропитываясь запахом пота и выделений, становился совершенно непригодным для дыхания.
На последней промежуточной остановке их осмотрел врач, кому-то даже дали какие-то таблетки. А затем их накормили похлебкой, в которой плавали лук и гнилая картошка. Выдали по ломтю хлеба, из сплошных отрубей. И все-таки это был хлеб, а не противная клейкая масса, которую по кусочку в день выдавали в Лапландии.
Видимо, командиры спохватились и решили накормить штрафников. Иначе непонятно, зачем гнать к Восточному фронту поезд, если он придет на конечную станцию пустым? Во время кормежки Отто и услышал, что везут их под Сталинград. В самое пекло сражений, далекое эхо которых добиралось даже до арктического побережья.
Отто выпрыгнул в числе первых и сумел избежать давки и тех, кто, подгоняемый криками и прикладами, прыгал сверху на спины своих изможденных товарищей. Такую смертельно опасную для штрафников толкотню конвоиры создавали специально. Обычное дело: издевались, чтобы потешить себя и угодить скучающему командиру очередным развлечением.
