Отто был готов к этому. Рука с чем-то, сверкнувшим бледным отсветом, стремительно пронеслась по воздуху. Как раз там, где долю секунды назад была шея Отто. Он успел нырнуть вниз и, используя инерцию завалившегося вперед тела Марка, перебросил его через себя. Тот плашмя, в полный рост, стукнулся о землю, но трава и мох приглушили силу удара. Отто, упреждая движение готового снова кинуться на него Марка, придавил его к земле, нажимая обеими руками на ствол автомата. Под холодным цевьем клокотал придавленный к позвонкам кадык. Руку с заточкой Отто удачно придавил коленом к земле. Вторая, свободная, длиннющая рука Марка вдруг выпросталась и схватила Отто за подбородок. Он давил изо всех сил, и Отто почувствовал, что его давление на автомат ослабевает. Он вдруг снял левую руку с рукоятки автомата, одновременно что было сил надавив на кисть руки, сжимавшей нож. Раздался отчетливый хруст кости. Марк вскрикнул. В тот же миг Отто выхватил у него из разжатой ладони заточенный, продолговатый и тонкий кусок железа. Лезвие трудно, но плавно вошло в грудь в области сердца. Тело Марка даже не дернулось. Только голова его откинулась назад, глухо стукнувшись затылком о древесный корень, и шея напряглась, вспучив толстые жилы. Но тут же напряжение шейных мышц опало, точно разом вышел из тела дух, оставив в лесной чаще никому не нужный труп мертвого штрафника.
Аникин попал в последнюю партию раненых, которую вывезли из-под Перестряжа. Он так и не узнал, кто вынес его с поля боя. Очнулся Андрей уже в телеге санитарного обоза. Несмолкаемый гул канонады гремел там, откуда они направлялись. Он пытался окликнуть кого-то из своих. Но чей-то голос с другой подводы ответил:
– Нет больше твоих штрафников. Роту вместе с командиром танки немецкие заутюжили. – Помолчав, неизвестный знаток боевых сводок добавил: – Но говорят, вели себя геройски. Целую тучу фашистов на себя стянули. Даже тяжелой артиллерией их пытались выкурить.
В дивизионном походном лазарете рану Андрея оценили как серьезную. Врач, на осунувшемся лице которого читалось хроническое недосыпание, хотел отрезать руку по плечо.
– Кость задета… – сказал врач. – Нагноение началось. Похоже, что осколки…
Аникин чуть не вывернул доктору руку. Он схватил его здоровой рукой за кисть и сдавил словно тисками.
– Руку резать не дам! – угрюмо проговорил он.
– Убери… Мне еще пациентов лечить… – с властным безразличием смертельно усталого человека произнес врач.
Рука Аникина послушно разжала свою железную хватку.
– Молись на свою удачу, – добавил доктор. – Если бы ты, один такой везунчик, из штрафников не вынырнул, не послушал бы тебя. А тут, глядишь, и повезет. Но я за твою жизнь теперь не отвечаю. Начнется гангрена – сам виноват…
Доктор приказал медсестре очистить рану.
– Спасибо, доктор… – выдохнул мокрый от пота Аникин.
–
Аникин отказался от обезболивающего. Решил, что под наркозом ему руку все-таки оттяпают. Пока испуганная медсестра промывала и чистила рану, Андрей не издал ни звука. Он один знал, чего ему это стоило. Испарина размером с горох выступала на лице и градом катилась по глазам и щекам. Словно фугас вонзился ему в плечо и горел, окатывая волнами нестерпимой, одуряющей боли. Его мутило. Андрей закусил нижнюю губу и чувствовал, как солоноватый привкус крови наполняет рот. Больше всего он боялся, что потеряет сознание.
Но он вытерпел. Аникин осознавал, что во многом так получилось благодаря медсестре. Молоденькая, ослепительно симпатичная в белом халатике и аккуратной, белой, назад завязанной косыночке, во время процедуры она испуганно бледнела лицом. Но руки ее свою работу знали. Уверенные, точные прикосновения ее нежных, но надежных рук словно гасили, приглушали огненное жжение в ране.
То и дело ее теплая, уверенная рука подносила к лицу Андрея кусочек бинта и быстро-быстро обмакивала на нем капли пота. И с каждым таким прикосновением Аникин чувствовал, что дурнота отступает и ему становится лучше.
Заснул Аникин только в кузове полуторки, куда погрузили партию тяжелых и раненых средней степени тяжести для отправки в госпиталь корпуса. В дороге водитель еле растормошил его, укрывшегося от дождя краем какого-то брезентового полотнища. Ворох такой материи служил для раненых подстилкой. Водителю он понадобился, чтобы попытаться подстелить брезент под колесо, по самую ось увязнувшее в раскисшей колее.
Грузовик вытащили только с помощью взвода минометчиков, дрейфовавших в своем грузовике по непролазной грязи на прицепе у «тридцатьчетверки».
– Эх, устроились… – с завистью провожал водитель удаляющийся танковый буксир с минометчиками. Мысль о том, сколько еще раз придется выбираться из болота, в которое превратилась дорога, наверняка наводила на водителя тоску. Он устроил перекур прямо возле заднего борта грузовика, угостив махоркой и лежащего под брезентом на боку Андрея.
