Искупить кровью! полностью

Он тоже подтвердил информацию о разгроме штрафной роты. Шепотом сообщил Аникину, что несколько наших батальонов попали в окружение. Вся дивизия могла угодить в немецкий капкан, если бы не действия штрафников. «Все “шурики” полегли… Никто не выжил», – со знанием дела подытожил он, добавив, что погибли они под гусеницами немецких танков.

Аникин молчал. Его порядочно растрясло в этой распутице, и рана снова начала сильно болеть. Скорее всего, у него начинается жар, думал Андрей. Под брезентом становилось зябко. Но все равно это лучше, чем мокнуть под открытым небом. Андрей силился и не мог вспомнить, когда это во сне он успел так укутаться.

– Везунчик… – сплюнув в дорожное месиво, констатировал водитель.

– В смысле? – переспросил Андрей.

– В смысле… – ехидно передразнил водитель, жадно делая последние затяжки так, что огонек самокрутки тлел уже в самих пальцах.

– Мало того, что один из роты остался… Так еще и бабы к нему липнут…

– Че ты городишь?.. – непонимающе спросил Андрей. Разговор все больше утомлял его. Больно было даже чуть-чуть пошевелиться. Озноб начинал пробирать Андрея все сильнее. Но хозяин баранки, видать, был любитель поговорить по душам.

– Слышь… городишь… – не унимался он. – Лерка за ним всю дорогу ухаживает. На каждой остановке подбежит, брезентик подоткнет, поправит. Устроился, понимаешь, кум королю. – Водитель говорил так, что непонятно было, шутит он или всерьез завидует.

– Какая Лерка? – отозвался вопросом Андрей. Ему становилось совсем утомительно говорить. И еще этот шоферюга привязался…

– Какая… медсестра твоя. Лера… – с явной досадой сказал водитель.

– Так она с нами едет? – оживился Андрей, тут же забыв про озноб и адскую боль в плече.

– Ага, подскочил-то как сразу… – ехидно заметил водила, обнажив щербатый рот. – Знамо дело, с нами… В кабине вон сидит, коленками своими сверкает. В корпус ее отправили… Говорят, какой-то шишке штабной в корпусе шибко она приглянулась. Хе-хе… А еще недотрогу корчит из себя… Ничего, дорога длинная… Хе-хе…

Ядовитая ухмылочка еще сильнее обнажила торчащие среди зияющих щербин гнилые зубы. Здоровая рука Андрея молниеносно выпросталась из-под брезента. Ухватив щербатого за грудки, Аникин резко и что есть силы дернул к себе, так что тот солнечным сплетением налетел на кузов.

– Слышь ты, гад… – злым хрипом вышептывал Аникин прямо в щербатую физиономию. – Хоть пальцем тронь ее. До больнички не доживешь…

Андрей не реагировал на рвущую, пронизывающую все тело боль. Вернее, реагировал, но по-своему. Рука его все сильнее закручивала ворот у шеи шофера. Тот, растерянный и оглушенный ударом о борт, беспомощно сучил руками.

– А я что… Я не… буду… Пусти… – выплевывал щербатый слова побагровевшими губами.

– Что? Я не расслышал… – не отпускал хватку Аникин.

– Не трону… Пусти… пусти… – готовым заверещать голосом запросил щербатый.

– То-то же…

Аникин отпустил резко, с толчком, так что водитель еле устоял на ногах, чуть не плюхнувшись пятой точкой прямо в дорожную жижу. По инерции, стараясь отдышаться, перхая и кашляя, он отошел на несколько шагов назад.

– Ты че, сдурел? – наконец произнес он. Тут же оправился, словно ничего и не бывало.

– Зэк недобитый… – оттуда, на расстоянии, злобно произнес он, пытаясь хоть как-то реабилитироваться в собственных глазах. Но ехидства и уверенности в его голосе заметно поубавилось.

– Правильно вас, отмороженных, давили… – продолжал он.

Аникину это тявканье было как стук дождя о брезент.

– Давай, топай за баранку… – беззлобно, но твердо ответил он. – И помни про наш уговор…

Слова доктора из полевого лазарета оказались пророческими. Аникину сделали одну за другой три операции, и теперь, как заверил хирург – начальник госпиталя Лемешев, рука будет работать как здоровая.

– Как скажет полковник, так и будет, – заверяли Андрея товарищи по палате. Они повышали подполковника Лемешева в звании, не только следуя неписаному армейскому правилу. Начальника госпиталя здесь заслуженно уважали. В переполненной хирургии все стремились попасть на операцию к нему. Хотя на военного он был совсем не похож, напоминая Андрею скорее школьного учителя. За глаза обитатели битком населенной палаты прозвали его профессором. Прозвище ему подходило совершенно. Седовласый, интеллигентный, в очках, с неизменными «нуте-с» и «батенька» в разговоре. Если бы не офицерская форма, выглядывавшая из-под накрахмаленного, до рези в глазах сияющего белизной халата.

Сосед справа, сержант Заруба, с утра до ночи твердил, что его отправили не к тому доктору.

На днях ему сделали операцию. Сержанту ампутировали обе ноги до бедер. Когда он пришел в себя и обнаружил отсутствие ног, то стал словно одержимый.

– Мои ноги… Куда вы дели мои ноги! Пусть они вернут. Принесите их сюда!.. – кричал он, бешено мечась по койке. Тело его опрокинулось на пол, и сержант забился на полу, попытался ползти, беспомощно хватаясь руками и отталкиваясь обрубками. Кровавые размотавшиеся бинты тянулись за ним, оставляя мокрые багровые следы.

Зарубу скрутили силами нескольких ходячих.