– Надо уходить, – первым очнувшись от огненной пляски ротного, прошептал Отто. – Нас тут все равно найдут. Наверняка начнут прочесывать территорию…
Двое других арестантов наотрез отказались уходит. Они говорили, что надо переждать здесь, что русские, скорее всего, уйдут, не особо осматриваясь.
– Нас слишком много… – скороговоркой убеждал один. – Нас так перестреляют…
Волна ярости, накатившая на них во время расправы над Фридрихом, схлынула, сменившись животным испугом. Страх проступал на их бледно-серых лицах даже в темноте.
– Ты, Марк?.. – решительно спросил Отто, указывая «шмайсером» на чернеющую в заборе дыру. Место скрадывалось почти непроглядной темнотой и лучше всего подходило для попытки.
Марк колебался. Но он понимал, что Отто без него не найдет дороги к стрелковому полку. Он понимал, что это понимал и Отто, и уже жалел, что отдал ему автомат Фридриха. Это сожаление, грозившее перерасти в ненависть, сквозило в его блестящем взгляде.
– Пора… – отрывисто бросил Марк и, не дожидаясь Отто, крадучись, как кошка, пополз к проему. Видимо, он уже принял для себя решение. Отто отправился следом, оставив за спиной двоих полуживых от страха и голода арестантов и мертвого истязателя.
Удача сопутствовала в эту ночь двум арестантам особого полевого подразделения вермахта. Бой там, за их спинами, затихал, выстрелы становились все реже и отчетливее. Наступила та минута, когда победитель, еще не остыв, как и его оружие, от пальбы, подсознательно чувствует, что ему повезло. Смерть, ходившая только что вот тут, рядом, нагло заглядывавшая в глаза, выбрала других: кого-то из товарищей, всех тех, против кого велся бой, – врагов. Других, а не его – единственного, победителя. И тогда глубоко внутри прорастала та самая минута. Она сменяла бесконечно тягучее, особое, ни с чем не сравнимое по долготе и количеству умещающихся в него событий, время боя. Эту минуту можно просто назвать минутой покоя, но любые определения ее будут неточны, потому что она не похожа ни на какие другие минуты. Возможно, это была минута безвременья, когда тело находит и будто бы заново узнает в себе душу. Ту самую, которая в течение всего боя пребывала внутри, как наглухо запакованная бандероль, в любой миг готовая к отправке. И тогда у выживших притупляется внимание и интерес к внешним событиям.
Эта минута воцарилась над территорией подразделения, захваченной русскими, именно она и дала двум арестантам незамеченными проскользнуть сквозь дыру в заборе, проделанную русской гранатой, и без следа раствориться в непроглядной темноте ночного леса.
Он еле поспевал за Марком, цеплялся за коряги и корни, царапал руки и лицо о ветви деревьев.
– Чертовы сапоги… Велики мне, – бросал на ходу Марк. Отто только и видел, как в иссиня-зеленой лесной тишине странно блеснут его глаза, а Марк уже отрывается вперед, и Отто снова не может за ним угнаться. Отто уловил этот взгляд Марка еще во время боя на территории. Марк смотрел на автомат так, словно… Так смотрят на владельца бесценной драгоценности, желая завладеть ею во что бы то ни стало. Даже с помощью убийства. Отто еще во время боя понял по лицу Марка, что тот принял решение. Он уже составил свой план, и единственным, кто мог помешать ему воплотить его в жизнь, был Отто, которому он в горячке борьбы по глупости дал автомат.
Стрельба позади совсем стихла. Вряд ли кому-то из штрафников и поставленных надзирать за ними истязателей удалось выжить этой ночью.
– Надо выбраться к дороге. Она должна быть правее… – шепотом говорил, приостановившись, Марк. Он словно прислушивался. Они вполне могли наскочить на русских разведчиков.
Кто знает, насколько большой была группа нападавших…
– Тебе неудобно… – вдруг произнес Марк и ухватился рукой за ствол автомата. – Давай его мне…
– Убери руку… – глухо произнес Отто и попытался вырвать дуло из ладони Марка. Он вцепился в оружие намертво. Краем глаза Отто пытался различить в темноте, что делает вторая, свободная рука. Вполне возможно, что у Марка мог быть нож.
– Мы не пойдем в стрелковый полк… – вдруг еще глуше сказал Марк. В его голосе звучала явная угроза.
