– Вот как Аникин у нас – один из роты выжил. Так ему почет и уважение. И светила медицины над плечом его корпят, и самые красивые медсестры вокруг него кружатся… – звонил на всю палату Тереха. Он деликатно не упоминал, из какой роты прибыл Аникин. Но как выяснил Андрей, в палате о его штрафном прошлом все всё прекрасно знали. Армейский беспроводной телефон… Тереха признался, что водила госпитальный об этом растрезвонил. К удивлению Андрея, это нисколько не уронило его авторитет в глазах товарищей. Наоборот, то, что он попал в штрафную из строевой части, а не из зоны, и то, что своим ранением искупил грехи перед Родиной, негласно превращало его в героя палаты. Во многих наслушавшихся страстей и ужасов про штрафников пример Андрея вселял надежду. «Мало ли, куда нелегкая вывезет… – думали солдаты в своих затаенных думках. – На то она и война… Ведь не зря же стали говорить на фронте, переиначивая старую русскую мудрость: от пули и от штрафной – не зарекайся…»
Тереха нынче был в ударе. Доктор разрешил ему понемногу начать ходить, и перед Терентьевым открывались необозримые горизонты воплощения в реальность множества планов, продуманных и передуманных, как он сам выражался, «в нелегкую пору Прометея, к койке прикованного». Главным образом планы его распространялись на противоположный пол.
– Ух!.. – хорохорился он. – Держитесь, девки!.. Вы у меня искры высекать будете!..
Товарищи по палате шутили:
– Слышь, Прометей… И как это она – пуля – тебя, такого маленького, разглядела?
– Так она ж шальная была, – не отступал под натиском острот сапер. – А все шальные женского роду страсть как до меня охочи.
Росточка он, действительно, невысокого. Зато уж тараторка работала без сбоев.
– Тебе, Тереха, не в саперах, а в связи надо было служить. Все сплетни сами к тебе стекаются. И где ты их вынюхиваешь?
– То-то и оно, – с важным видом отшучивался Терентьев. – Главное – нюх! А это дело для сапера поважнее будет, чем для связиста…
– Да ладно «связисты», – подначивал Кержаков. В минуты веселья он был остер на язык. – Тереха у нас в Левитаны метит. В палате уже и репродуктор не нужен. Проси Терентьева, он тебе заместо радио все последние новости озвучит…
– А может, ты, Поликарп, еще выше метишь?
– Да куда уж выше-то, – по-актерски разводил руками Терентьев. – Левитан-то он вон где… Куда ни зайди, а он – на две головы выше…
Под дружный хохот всех, кто способен был в палате смеяться без последствий, он ткнул пальцем в черную тарелку радиорепродуктора, висевшую над дверным проемом входа в палату.
– Да ты от конкретики, смотрю, увиливаешь, – многозначительно замечал Кержаков.
– Никуда я не увиливаю, – настороженно отвечал Тереха. – Это куда это я выше мечу? А? Товарищ Кутузов?..
– То-то и оно, что Кутузов. В фавориты метишь… – прыскал, не сдержавшись, одноглазый.
– Какие хавариты?.. – не понимая мудреное слово, переспрашивал Тереньтьев. Историю, видать, он только до «Прометея» доучил.
– Ну, были такие у императрицы Екатерины. Любимчики придворные. Фавориты назывались.
– Никуда я не мечу… – с досадой отвечал краснеющий Терентьев под еще более дружный взрыв хохота.
– Ага, не метишь, – подхватывал нить разговора Заруба. – У самого только и разговоров про Катьку. Какой у нее зад, какой у нее перед, как она с тем, как она с этим…
Понемногу, после того как получил письмо из дома, Заруба стал отходить. Оказалось, что с фронта его ждала молодая жена и ребенок – сынишка пяти лет.
– То-то и оно, что Заруба верно говорит. И с Левкиным вон сдружился на закадычном уровне, – продолжал Иваныч, утерев слезы смеха с целого глаза. – Видать, Тереха тактику изучает. Досконально, до винтика… Чтобы, так сказать, штурмом взять неприступную цитадель.
Тут пошли по палате пересуды и мнения. Каждый городил свой огород.
– Это Катька-то неприступная? Да она перед каждым вторым ножищи свои раздвигает…
– Э, не скажи, – со знанием дела смаковали из другого ряда коек. – Раздвигает, да – перед кем захочет. Попробуй, сунься к ней своим манером…
– А ты, видно, пробовал? И что, несолоно хлебавши?.. Среди каждых первых оказался?
– Великое открытие. Знамо дело: пока сучка не всхочет, кобель не вскочит…
– Так что верно Тереха действует. Тут не в лоб и на рожон, а тактически треба… Вот как Терентьев, подкопы вести…
– Да не веду я никакие подкопы…
– Нет, оно, конечно, дело хорошее. Тут, в санитарной команде, и сытнее, и бережливее для шкуры-то, чем в окопе. Только ты, Поликарп, покумекай с подкопами-то. Опасно. Крепость-то о-го-го какая крупная. Призавалит ишшо. Как тебя Лемешев лечить тогда будет? Может, оно лучше лесенку взять или веревку какую. Сподручнее с росточком-то твоим Катькины телеса штурмовать.
– На себя посмотри! – заводился Тереха. – Тебе именно что – лестницу с веревкой… Да только для иных целей, где еще мыло требуется. Потому как бабы в твою сторону и смотреть боятся.
– А че им на меня смотреть?.. Они ко мне не на смотрины приходят. А вот тыльную сторону с превеликой охотой мне в пользование предоставляют. Доверяют, знаешь ли…
