Волосы у нее оказались светло-каштановые, необычайно красивого, янтарного оттенка. Их аромат и теперь пьянил и кружил Андрею голову. И ветер, насквозь продувающий открытый кузов попутной полуторки, колючий и резкий, очень холодный для октября, как ни старался, не мог из его памяти выветрить этот головокружительный запах девичьей чистоты и любви. И ее голос, и прерывистое дыхание, которое вдруг обрывалось на взлете надрывным целомудренным стоном, запах и гладкие линии ее чистого, нежного тела, которое так доверчиво и трепетно вздрагивало в его объятиях. Ее тонкая, словно выточенная фигурка, которую он так легко подымал, и упругая девичья грудь, которая вдруг тяжелела, попадая в его ладони и губы, и он почти зримо ощущал, как эти белейшие выпуклости вслед за медовыми почками сосков стремительно наливались страстным женским желанием.
Их взаимное чувство прорвалось, как половодье – ранней весной, когда лед еще держит реку и, кажется, нисколечко не торопится освобождать русло от морозного плена. Под напором любви ледяная короста войны слетела с их сердец, неодолимо потянула друг к другу их молодые, неиспорченные души.
Всего две недели!.. Зато какие!.. Две недели тепла – омут запоздалого бабьего лета посреди холодного октября – превратились для влюбленных в настоящий медовый месяц.
Так вышло, что их отношения спровоцировали настоящую войну внутри госпиталя.
Инициатором развязывания боевых действий стала начхоз Катька. Сестра-хозяйка выложила той с ходу во всех подробностях о завязавшихся шашнях раненого и медсестры. Той и ударило в голову. Ситуации лейтенантша не потерпела и устроила Лере настоящую травлю. И сама прохода не давала – изводила придирками, попреками да замечаниями. И шавок своих гаремных науськивала.
Тут Левкин у нее в первых рядах старался. Эта свора вся на Андрея переключилась. То подначат, то шуточки грязные отпустят. И так подло все устраивали, при стечении народа, чтобы Андрей выходил первым зачинщиком ссор и его приходилось усмирять да останавливать. Провоцировали, сволочи. Впрочем, Аникину только дай повод. Трибуналами и прочими угрозами он не пугался, однако товарищи его еле-еле осаживали от нанесения тяжких телесных повреждений.
А Катька по своей линии старалась. То ли бабья зависть к чужой искренней любви стала тому причиной, то ли что другое, да только жизнь Леры в госпитале превратилась в непростое дело.
Благо еще, что многие из медперсонала и пациенты негласно стали на поддержку Леры и Андрея. Допекло, видно, народ беспардонное это житье новоявленной императрицы госпитального двора.
Андрея от открытого столкновения больше других Лера удерживала.
– Не связывайся, ну их… – говорила, точно упрашивала она во время очередного свидания. А сама прижмется к нему вся и дрожит, как тростинка. Встречались обычно они на заброшенном сеновале на окраине поселка, в трех улицах от здания госпиталя. Это место Тереха ему подсказал, заживи его живот. И отвел собственноручно.
– Если выпишут меня и в часть отправят, они ж тебя со свету сживут… – шептал Андрей, бережно охватывая ее обнаженные плечи и крепко-крепко прижимая к себе.
– Не сживут… – отвечала Лера. – Зубы они обломают.
И вдруг испуганно приникла к его груди:
– Как это, «отправят»?.. Как же я? Я без тебя не могу, Андрей… Я все устрою… Никуда тебя не отправят…
Андрей уловил тогда какую-то недосказанность, затаенность в ее словах. Те самые подозрения, те ядовитые ночные мысли, которые он отгонял метлой, от которых старался отмахнуться, как от назойливых мух, нахлынули разом, запрудив черным прогорклым туманом и сознание, и сердце. Значит, правда все это, про штабного ухажера из корпуса? Вот кто Катьке и прихвостням ее может зубы-то обломать…
– Ты чего? Андрюша?.. – встрепенулась Лера. Почувствовала своим женским чутьем что-то неладное.
– Ничего, – старался держаться бодрячком Аникин. Глупо сейчас сцены устраивать. Его, может, завтра в первом же бою тю-тю. Зачем разыгрывать ревность. Помни первое правило штрафника – живи сегодняшним днем и гони прочь лишние мысли. Радуйся, что такая она сейчас в твоих объятьях. Тем более что… он, действительно, был у нее первым.
«Теперь и помирать не страшно…» – внутренне уговаривал себя Аникин. Но сердце упрямо саднило, окутанное пеленой черных мыслей.
