По правде говоря, не раз задумывался о том, до чего дошла жизнь в этой войне. Но быстро развевал ненужные мысли, что ослабляли наставления и пропаганду военного штаба.
Амгул смотрел на горизонт, а в ушах звенел смех дочери Коо. Он не понимал, что его раздражало больше: что Коо безнаказанно выстраивает жизнь во вражеском клане и довольно благополучно, или появление в груди острого укола в районе сердца по необъяснимой для него причине с тех пор, как он вернулся в дом Фаццо после разговора со своеземцем.
Всю эту обстановку в Миццу никак нельзя было прировнять к жизни, что была у гунънов. Гунъны все же были несчастными. А здесь, вопреки тяготам войны, жители стремились к миру, к прекрасному.
Раздумывая обо всем этом, воин гневно отхаркнул под ноги и тут же услышал тот самый смех девочки из двора прядильной. Коо привел вместе с дочерью и жену, оставил их на окраине сада и к водоему пошел один…
– Ну что? – так и продолжая глядеть перед собой, поинтересовался младший генерал.
– Я не принес ничего из того, что Вы приказали, младший генерал. Но мне удалось узнать кое-что важное.
– Я внимательно тебя слушаю, – повернулся он к мужчине.
– Обувщик, что работает в переулке за торговой площадью, видел, как пару дней назад музыканты и танцоры выносили из Дома искусства огромные сундуки со всякой утварью и тряпками. Только у одних сундук-то сорвался. Замок раскрылся, и покатились по земле небольшие ядра. Музыканты засуетились, но все быстро исправили и удалились. Обувщик невзначай отметил, что ядра были тяжелые.
– Куда их повезли?
– Говорят, в Ти ожидается съезд важных личностей. На закрытом торжестве будет сам Орато. Туда должны были доставить декорации из Миццу. Наш цех работал день и ночь в течение месяца, готовя сукна как раз для того самого Дома искусства.
– Дом искусства…, – хмыкнул Амгул. – Кто там главный в этом Доме искусства? Ты ведь знаешь, как можно в него незаметно пробраться?
– Управляющим считается Муцухото, но из-за жары и слабого сердца, он там почти не появляется. И делами заправляет его младший брат – Мацухото. В прошлом году Мацухото нанял несколько крепких мужчин, чтобы засыпать вход в подвал, но с отдельными людьми, что выступали в Доме – музыкантами и танцорами – вырыл новый вход. Я попробую завтра выяснить, где именно.
В это время у жены с дочерью Коо нарисовалась еще и фигура Хатисай. Амгул увидел, как та с ними поздоровалась и тут же подняла на руки девочку, которая нисколько этого не смутилась, будто хорошо ее знала.
Амгул смотрел на Хату, а сам продолжал говорить:
– Сегодня. Ты выяснишь это сегодня. А через час после полуночи будешь ждать меня и поможешь проникнуть внутрь.
– Но…, – хотел возразить Коо, как Амгул, оторвав взгляд от Хатисай и девочки, резко посмотрел холодными серыми глазами на изменника и прошипел:
– Не время жаловаться, Коо. Я приказываю.
– Татурри! Рада вас видеть! – поздоровалась Хатисай, столь быстро оказавшаяся у водоема и поклонилась мужчине. Коо, нехотя улыбнулся ей в ответ. – Все хорошо? Сейчас поздновато для прогулок.
– Уважаемый… Татурри, – протянул Амгул, узнав новое имя земляка, – просил меня посмотреть, как танцует его дочь.
– Правда?! Это чудесно! Я так рада, что Вы решились! – наивно поверила Хата словам воина. Коо – он же Таттури, скромно улыбнулся. Коо знал Хатисай, но появление в его жизни такой напасти, как младший генерал, держал его чувства в крепких тисках, что не позволяло проявить сейчас перед этой девушкой обыкновенную вежливость.
– Хатисай права: уже поздно. Спасибо за выделенное время, – поклонился он Амгулу. – Я Вас понял.
Хатисай передала Коо дочь, и те удалились с водоема.
– Это замечательно, что Вы согласились! Сказать честно, не ожидала от Вас такой милости, – с восхищением смотрела она на учителя.
Хата стояла так близко, от чего Ам все же нахмурил брови.
– Какой такой милости? – не понимал он.
– Согласились взять девочку с редкой болезнью. Лекари сказали, что ей осталось жить до середины года Асафетиды, и не смогли предложить спасительного лечения. Таттури очень любит ее и, день и ночь работает, чтобы заработать на возможность показать девочку лекарю самого Орато. Я занималась сборами добровольных самопожертвований от желающих поделиться с ним своими сбережениями. Собрать удалось немного, но… все же удалось. Учитель Гон даже продал свою лошадь и отдал все сины Татурри! Я слышала о талантах лекаря главнокомандующего гунънов. Ах, если б, Мамэт не был упрямым чурбаном, я бы сама лично пошла к нему с мольбами позволить его лекарю осмотреть Сашу…, – с досадой выдохнула она.
Амгул слушал Хатисай и молчал. На его лице отражалось то же самое равнодушие, как и всегда. Но шипящая змея гнева складно и прочно заползала в его душу, выжигая все теплое и живое.
Воин резко сорвался с места и направился в сторону дома Хатисай.
– Что не так, учитель?! – недоумевала она ему вслед.
– Я устал.
– Неправда! Что Вам не понравилось в моих словах? – не унималась она, продолжая идти хвостом.
– Я тебя не слушал.
– Вы опять врёте, учитель.
