— И правда… не болит, — рычаще произнёс Дейвар. — Это какой-то заговор? Кто научил тебя снимать боль, пташка?
Я робко пожала плечами. Я не была уверена, кто именно… Кто-то очень далёкий в моём детстве, о котором я ничего не помнила. Правда, метод редко работал для меня самой.
— Знаешь, ты очень странная…
— Почему? — шепнула я.
Не то чтобы я не знала, что странная, но мне было интересно, что я сделала неправильно именно сейчас. Ирбис мрачно хмыкнул, будто говоря: «Ну вот как раз из-за таких вопросов!» А вслух спросил:
— Сколько тебе лет?
Простой вопрос… Но я облизнула пересохшие губы, не уверенная в ответе. Однажды Морелла сказала, что мне восемнадцать. А в другой раз, что двадцать… Пока я думала, вдруг заметила, что Дейвар опустил взгляд и пристально смотрит на мои губы.
— …восемнадцать, — торопливо ответила я, чувствуя, как подпекает щёки.
— А где родители? — снова взгляд в глаза, и вопрос прозвучал куда более резко.
Тяжёлая аура оборотня давила на плечи, воздух казался совсем густым. Я каждой клеточкой чувствовала, что сейчас всё внимание мужчины направлено на меня, и он будто вглядывается в каждую мою чёрточку. В каждое крохотное движение. И даже принюхивается.
— Я сирота.
— Погибли здесь, на границе?
— Нет… Это было не здесь. Точнее… я не уверена, что они погибли. Я их не помню.
Я росла сначала в трущобах, потом в приюте. Мне так говорили.
«Может быть, они бросили меня из-за того, что я такая странная. Или потому что сердцем почуяли, что стану злодейкой».
— Что ж… — произнёс вдруг ирбис. — Иногда отсутствие родителей лучше, чем их наличие. Никогда не знаешь, выиграл или проиграл оттого, что они ушли.
Я моргнула.
Мне показалось, или он меня сейчас попытался утешить? Пока я искала ответ, ирбис без перехода взял мою кисть в свои горячие пальцы. Откинул рукав зелёной мантии…
— Не надо! — очнулась я дёрнувшись.
— Сиди тихо, — рыкнул он. — Или вместо мази использую язык. Тоже помогает.
Я сжалась, приготовившись к боли. Но когда мазь коснулась кожи, почувствовала лишь прохладу и лёгкое жжение. Всё же мои раны не были такими серьёзными, как у ирбиса.
Яркий запах мяты щекотал нос, заполнял лёгкие. Дейвар неожиданно умелыми движениями распределил мазь по моим раненым предплечьям. Сверху перетянул бинтом — крепко, но не так чтобы сдавило кровоток. Ему явно было не впервой обрабатывать раны — действовал он куда увереннее, чем я.
Вскоре он уже обработал обе моих руки. Я смотрела на свои предплечья с чувством, будто меня по затылку ударили. Оказывается — это так приятно, когда заботятся о твоих ранах, даже таких незначительных. Тепло коснулось сердца, будто и о нём позаботились тоже — перебинтовали и затянули — бережно и крепко.
— Спасибо…
— Где там твои овощи? Неси, — приказал Дейвар, будто ничего такого сейчас не сделал. Будто это в порядке вещей.
Отодвинувшись, я послушно подтянула тарелку, чиркнув железным бором по камням пола. Ирбис прямо пальцами выгреб из посуды половину порции и закинул в рот, проглотил почти не жуя.
— Остальное твоё, пташка.
— Но…
— Не спорь.
Я не стала.
Послушно потянула в рот кусочки еды. Они уже остыли, но всё ещё приятно хрустели на зубах. Ирбис следил за мной, будто ждал, что я вот-вот выплюну еду, признавшись, что там отрава. Но я жевала кусочек за кусочком, будто это такая моя работа — жевать репу под пристальным взглядом снежного барса.
В мыслях я радовалась произошедшим изменениям, но не понимала до конца, почему вдруг Дейвар переменился и чего ждать дальше. Тишина загустела.
— А раньше была говорливая… — заметил Дейвар.
— Я хотела подружиться, — призналась я.
— Зачем?
— Чтобы вам не было здесь грустно.
— Значит, это были не пытки, а рука дружбы?
Он явно смеялся надо мной, но синие глаза оставались серьёзными и будто смотрели в самую глубь. Дейвар по-кошачьи плавно отклонился к стене. Звякнули цепи. Снаружи взвыл ветер, забрасывая в камеру снежинки.
У меня затекли и замёрзли колени, но уходить не хотелось.
— Зря ты всё это затеяла, глупая пташка. Лечение, еда, дружба… Мы из разных лагерей. Мы враги. И врагами останемся.
— Тогда почему вы обработали мои раны?
— Мне стало скучно, — Дейвар насмешливо ухмыльнулся, показав звериные клыки, — сколько бы ни просил стражников станцевать, они почему-то отказываются. Волки не умеют веселиться. А ещё… — Его ухмылка превратилась в агрессивный оскал, — я терпеть не могу лицемеров под маской святости. А нет ничего лицемернее, чем когда в обители милосердия избивают ребёнка.
— Я не ребёнок.
— Вижу, — он окинул мою фигуру пристальным взглядом. — Но ты беззащитна как ребёнок. Недоедаешь. Подвергаешься насилию. Даже смерть милосерднее такой жизни.
— Нет, — я отрицательно мотнула головой. — Вы не правы. Всё не так плохо. Но знаете… даже если жизнь такая, я всё равно хочу прожить её до самого конца. В ней столько всего, что хочется узнать. Попробовать. Увидеть. Почувствовать. И… и я уверена! Другие думают так же. Поэтому… вы могли бы… не забирать жизни других?
