В городе без тебя всё не так, всё не такое стало. А если посмотреть, ничего особо и не изменилось вроде. С уловом полный порядок, как ты поняла. Вчера с парнями пивка выпили, сегодня тоже пойду, плохо одному. Отца твоего видел, он мне ничего о тебе не говорит, поболтали о погоде да о планах, готовятся, говорит, к свадьбе. Я спросил: а ну не вернётся? А он мне: куда ей деваться – вернётся, дурью помается и затоскует, если уже не затосковала. Я, говорит, плохо воспитал её, моя вина, всё жалел, щадил, за всё детство пальцем ни разу не тронул, вот она и расхрабрилась. Так-то она хорошая, красивая, нарожает тебе детишек, ждать будет, ты только не распускай её, построже с ней. На том с ним и расстались.
Ночь уже, а я лежу на дне лодки и пялюсь в небо, будто где-то там можно выискать тебя. Я сам не свой становлюсь, как подумаю, что мы не увидимся больше. Возвращайся, Паскаль. Я жду тебя на нашем берегу.
Жизнь удалась, да. Карта Западной Европы в клочья, и всё это пёстрое конфетти зачем-то свалено в углу комнаты, там, где самое место огромной греческой вазе с сухими цветами. Нет, выпали какие-то всё не те города, заросшие дороги с заброшенными домами по обочине, не те пейзажи. В детстве всегда хочется провалиться в потайную яму в песке и очутиться в мёртвом городе, чтобы наворовать из магазина разноцветных леденцов, напиться лимонада до колик, накататься на белом пони по кругу в городском парке. В детстве обычно хочется какой-то ерунды. Вырастая, понимаешь, что это и была жизнь: бесконечные фантазии, будоражащие кровь желания. Потом их приходится сублимировать, воссоздавать, оживлять. Но всё не то.
Замечали, что спящие люди чаще всего похожи на мёртвых? Ладно, не все. Самые красивые и родные – на ангелов, обретших кровь и плоть. Только не эти, ничего подобного. Эти напоминают заброшенный кукольный театр со сваленными в кучу марионетками. И дело здесь не в ролевой расстановке, скорее во всепоглощающем ощущении конца, который стоит за углом, пока мальчишка с разбитыми коленками считает до десяти, закрыв глаза руками, уткнувшись лбом в дерево. Нет разницы, кто проснулся первым, кто опешил, найдя себя в чужой постели, кто что подумал, хотя, конечно, это была Паскаль. Нет разницы, кто сварил кофе, похожий на подкрашенную акварелью воду, лёгкий и приторный на вкус, кто сжёг тосты, кто пересолил глазунью.
Тишина, отвоевавшая себе пространство между этих двоих, не подходила им в качестве донора – не тот резус, не тот объём, не та группа. Тишина, не вышедшая рангом, мастью, костью – спасла бы кого-то, кого ещё можно спасти. Не этих. Вам, должно быть, кажется, что не так сложно всё устроить между ними, что-то наладить, как-то подклеить. Дай вам волю, вы освежили бы сюжет, подкрасили бы декорации, подшлифовали героев. И всё сложилось бы в красивую сцену, зашевелилось, завертелось, заиграло бы.
Такие мысли частенько посещают тех, кому уготована участь наблюдателя (девятнадцатый ряд, крайнее кресло слева… дешёвые места, не видно ни выражений лиц, ни морщин на лбу, ни блеска в глазах). Меня они тоже посещают.
Как-то на одной из безликих улиц какого-то обшарпанного мегаполиса перед баром Певице довелось увидеть странную скульптуру: маленькая голубоглазая девочка скармливает своё сердце белой медведице. Вскоре воспоминания о ней заместились чем-то более волнительным и важным, но не стёрлись до конца, и теперь неожиданно явились к ней в виде сна на грани яви и кошмара, приснившегося под утро и отравившего его. Продрогшая испуганная девочка, протягивающая прожорливому медведю своё крошечное алое сердце, насаженное на толстую корявую палку. От палки на руках остаются глубокие грязные занозы, руки от них ноют беспрестанно и распухают. Но девочка будто и не замечает этих мук: еженощно она молча достаёт из-под тонких рёбер пульсирующее тёплое сердце и отдаёт его медведю. В этом её предназначение, им нельзя пренебречь. Откуда пришел этот дурной сон? С востока вместе с дождевыми тучами, из общей массы выпитого и выкуренного за день? Из потаённых смутных догадок о природе вещей, творящихся в её жизни? Так сразу и не скажешь.
И пока Паскаль суетится на кухне, взбудораженная и взволнованная, неумелая и старательная, а Певица продирает глаза в опустевшей постели, тянется, остужает мокрый вспотевший лоб холодной ладонью, единственными свидетелями их сумбурного утра остаются деревья за окном. Деревья, подглядывающие за ними сквозь плотные занавески, пыльные стёкла, сквозь дымку, опустившуюся на город, что-то среднее между туманом и смогом. Деревья не осуждают, не сопереживают, не болеют за них, деревья остаются безучастны ко всем перипетиям, поджидающим их за порогом этого утра – таков их характер. Вопреки слухам характер не даруется Богом, не наследуется от родителей, даже не воспитывается самостоятельно – это замызганный лотерейный билетик, что мы вытаскиваем задолго до рождения, обмену или возврату он не подлежит.
