Третий день в Амстердаме раскрашен в излюбленные тона мастеров фламандской школы – низкое, давящее небо, изморось, повисшая в воздухе, словно дождь, собравшийся омыть тротуары и мостовые, под силой какого-то неведомого заклинания остановился в крайней точке своего полёта, так и не коснувшись земли. Брейгель, может быть, или Йорданс. Третий день в Амстердаме, ты называешь мне истинную причину своего замужества между делом, между сигаретой и сигаретой, но отказываешься признавать её бессмыслицей. Три дня, свалявшиеся в клубок разговоров, домыслов и намёков, так шерсть скатывается в неплотный шарик неправильной формы. Ничего не натворили, ни в чём не преуспели. Что другим удаётся за три дня? Поднять мятеж, казнить императрицу, затеять войну. Разор, хаос, кровопролитие… обычно люди добиваются успехов в этом, созидание не их задача. Мы не продвинулись ни в том, ни в другом. Три дня… что можно было успеть за три дня? Возвращаюсь в квартиру, слышу льющуюся в душе воду, вижу наспех вымытую тобой посуду.
– За первый день Бог создал небо, землю и свет и разграничил тьму со светом… – Я упираюсь лбом в шершавую дверь ванной и проговариваю это на манер священника какого-нибудь сельского прихода, за дверью ты выключаешь воду. – За второй он создал твердь посреди воды и небо.
Дверь открывается и чуть не сносит мне башку. На пороге ты предстаёшь в полотенце, повязанном как тога, вода стекает с мокрых волос на пол.
– Ты это к чему? – Тебя окутывают клубы пара.
– На третий день Бог создаёт сушу, моря и растения.
– И?
– Это наш третий день здесь, а всё, что мы создали – это дым и пар.
– Ну, мы же просто люди… Это из Библии?
– Книга Бытия.
– Откуда ты так хорошо её знаешь?
– Искала приют.
– В вере?
– В религии. Вера у тебя: всё сплошь интуитивное и природное, никаких текстов, никаких учреждений. Прямая линия с Богом.
– И как, нашла?
– Нет, но в памяти осело. Посуши волосы, на улице свежо. Такси будет через пятнадцать минут, я подожду внизу, ключ в двери, не забудь её закрыть.
Такси – это ещё одно удовольствие, о котором я не подозревала. Если бы только можно было взять его на весь день и кататься по этим узким домашним улицам… Ночью мне приснился странный сон, в котором я была большим китом, лежащим на самом дне моря, солнце не проникало туда сквозь толщу воды, и было совсем темно, как самой холодной зимней ночью, но меня это не беспокоило. Мимо косяками проносились мелкие рыбы, из-за темноты их невозможно было разглядеть, только почувствовать лёгкое колебание рядом, водоросли щекотали моё брюхо, мне было лениво и легко, ничего меня не волновало. Но потом мне вдруг нестерпимо захотелось всплыть на поверхность, увидеть небо, глотнуть чистого воздуха, и я поплыла. Меня распирало от силы, кроющейся в моих плавниках, в хвосте, легко рассекавшем водное пространство, это было прекрасное чувство гигантской силы. И вот вокруг уже стало светлеть, над головой показались первые солнечные лучи, и я взмыла над морской гладью в воздух, и ощущение полёта захлестнуло меня, казалось, он длился целую вечность – я поднималась всё выше и выше, выше и выше. И когда наконец я начала падать, то с ужасом обнаружила, что подо мной не море, как я предполагала, а сухой песчаный берег, на километры вокруг был только песок. И чем ближе он становился, тем больше усиливалась моя паника, я хлопала плавниками, стараясь замедлить падение, но они никак не превращались в крылья. А потом шлепок – и удар, прошедшей волной через каждый мой мускул, каждый орган, каждую клетку, и полная невозможность вдохнуть. Это ощущение, которое было у меня в детстве, когда я подхватила жуткий кашель и не успевала схватить воздуха в перерывах между приступами. Удушье, будто на грудь навалили земли, и её не выходит скинуть, и беспомощность. Тяжёлый непонятный сон, проснувшись от которого я подумала вначале, что и впрямь задыхаюсь. К чему бы он?
Такси притормаживает около белого двухэтажного особняка с черепичной крышей, даже не у него, а у массивных чугунных ворот, за которыми он расположен. Ворота держатся на трёх колоннах красного кирпича. «Зорг» – гласит золотая надпись на левой половине ворот, «влиед» – на правой. Что это ещё за место?
– Приехали, – она протягивает деньги водителю и по обыкновению отказывается от сдачи. – Нравится?
– Зорг… – запинаюсь, мой язык не создан для таких звуковых хитросплетений. – Зоргвлиед? Что это значит?
– Так называлась вилла, что раньше была тут.
– А теперь?
– А теперь это кладбище, – она приобнимает меня и утыкается лбом мне в висок. – Так что мы идём будоражить души усопших.
Мне стало не по себе. Зачем живым приходить к мёртвым, если это не день памяти, что мы отмечаем каждый последний день октября? В этот день мама запекает рыбу, печёт хлеб и относит угощение к могиле своих и отцовых родителей – таков обычай. Единственный день в году, когда умершие ждут гостей. Обычно туда ходит только хозяйка дома, так что я даже не знаю, как выглядят могилы моих предков.
– Ты говорила, что ищешь дом…
– Пристанище, а не дом. Ты плохо слушала.
