– Самсон, последний из двенадцати великих судей Израиля, шёл как-то свататься к своей невесте, и навстречу ему вышел лев, готовый растерзать его в тот же миг. Но на Самсона сошёл Дух Господень, и Самсон убил льва голыми руками. Человек – льва, понимаешь? Голыми руками! – она продолжает в задумчивости трепать каменную гриву. – На обратном пути Самсон решил взглянуть на убитого им льва, и пришёл, и узрел, что пчёлы свили в его теле гнездо и дали мёд. Он отпил его и очистился. Человек, совладавший со своими демонами, из раба становится сыном, он победил не льва, а саму смерть. Понимаешь?
– Не совсем… – Совсем нет, если честно, но её объяснения вносят только большую сумятицу в моё мутное сознание.
– Поймёшь. Пока просто запомни, – она целует пыльный львиный лоб так, как целуют обычно отошедших в мир иной, – обречённо, практически не касаясь, – и стремительно удаляется в гущу могил, ни слова не говоря; я едва за ней поспеваю. – Не отставай! Это моя любимая история, она не про покаяние.
Я почти перехожу на бег, чтобы догнать её, и когда между нами остаётся не больше метра, она неожиданно резко останавливается, подаётся назад, словно от столкновения с невидимой стеной, и я натыкаюсь на её спину, не имея ни единого шанса избежать этого. На одно мгновение, не больше, мы замираем в своих неловких позах, и меня осеняет, что со стороны мы, должно быть, не очень-то отличаемся от чудаковатых скульптурных ансамблей, разбросанных по кладбищу. Она остается недвижима, и мне приходится сделать неуклюжий шаг в сторону и вперёд, чтобы поравняться с ней.
От выражения, застывшего на её лице, побелевшем, точно маска, меня берёт оторопь. Это смесь ужаса и отчаяния, обречённости и того едкого безумия, которое порой охватывало стариков моего города в вечер перед кончиной. Её немигающий взгляд устремлён на одну из плит, потрескавшуюся уже от времени, белый некогда камень теперь пожелтел и покрылся тонкими прожилками мха. Могила выглядела заброшенной на фоне своих ухоженных соседей. Но что так поразило её, я никак не могла взять в толк. Серо-синяя вена проступила на её виске и пульсировала в ритме явно более скором, чем предполагает нормальное сердцебиение. Мне стало жутко и холодно, чувство из детства, которое овладевало мной каждый раз, когда мать посылала меня за чем-то в погреб.
– Что такое? – я произношу эти слова осторожно настолько, насколько вообще могу, но на фоне тишины, окружившей нас со всех сторон, они звучат непомерно громко и тяжеловесно. Она остаётся неподвижной, будто не слышит меня, но я вижу слёзы, собирающиеся на кромке её нижнего века. Отчаяние начинает растекаться по моему бесконтрольному телу. Что могло случиться? Ей знаком покойный? Ей нехорошо? Какие-то дурацкие мысли, ни одной подходящей. – Что случилось?
– Я хочу уехать отсюда… – Её голос кажется обессилевшим и выцветшим, как у тех, чьё время подходит к концу, на щеках загорается нездоровый пунцовый румянец; она закрывает лицо ладонью, и пальцы белеют на моих глазах. – Сейчас же.
Не помню, как мы выходим на центральную аллею, это случается так быстро, словно с места, которое мы спешно покидаем, вёл одной ей известный потайной ход, у ворот уже стоит такси, неведомо как и когда вызванное.
– Мало времени осталось… уже скоро… – произносит она, выходя за ворота; её лицо, снова каменное и спокойное, ничего не выражает. – Придётся тебе меня провожать.
Выше всяких похвал, право слово. Малость вычурно, да, зато как эффектно… Просто снимаю шляпу. Никогда не сомневалась в небесном чувстве юмора, но на этот раз ему удалось и меня застать врасплох. Врасплох. Под дых.
Из реальности, докучающей мне, только холодный край ванны, на котором я сижу уже неведомо сколько, и затекающие ноги. Всё остальное зыбко и неточно, как на акварелях уличных художников с Монмартра, как у близоруких, продирающих с утра глаза, как у тех, кто вынужден делать прогнозы.
Это моё лето оказывается посвящённым именам и знакам, того и другого – перебор. С моим не самым выдающимся именем мне доводилось встречать тёзок, и не раз: грамм неловкости, когда не уверен до конца, кого из вас зовут, ещё два грамма, когда обращаешься к кому-то набившим уже оскомину сочетанием букв, вот и всё, пожалуй. Ни тебе фантастических сходств, ни патологического родства – ничего. Но эта встреча – иное. Долбаная могильная плита с моим именем и моей же дурацкой фамилией, вывезенной предками отца из Фландрии. На кладбище в Амстердаме. Женщина, погребённая под этой плитой, слегка пережившая меня нынешнюю, моя полная тёзка, астральный двойник, как там ещё называют подобную чехарду, я не знаю. Ересь же.
От дыма уже щиплет глаза, но когда это меня останавливало, – закуриваю. Мой персональный ответ на так ни разу и не прозвучавший вопрос, моё прозрение, предначертанность, предвидение. Неизбежность. Привет с того берега реки, на который я не тороплюсь. Кивок из преисподней. Чего-то ты не того нанесла в мою жизнь, Паскаль, бесовщины какой-то.
