Его нельзя назвать каким-то отдельным именем. Поскольку оно оживляет и одухотворяет, оно и есть дух произведения искусства. Оно его реальность, когда мы чувствуем, что произведение искусства реально само по себе, на собственных основаниях, а не как реалистическая демонстрация. Это идиома, в которой составлено и выражено конкретное произведение, получившее от нее печать своей индивидуальности. И оно же фон, не являющийся просто пространственным, поскольку он окрашивает все находящееся в центре внимания, все то, что выделено в качестве части или члена. Мы привыкли считать, что у физических объектов есть ограничивающие их края; эту нашу веру подтвердили такие вещи, как камни, стулья, книги, дома, торговля и наука, приложившая столько сил к точным измерениям. Но эту веру в наличие границ мы бессознательно переносим на все объекты нашего опыта (хотя в конечном счете она основывается лишь на практических требованиях нашего обхождения с вещами), на саму нашу концепцию опыта как такового. Но даже самый что ни на есть обыденный опыт обладает неопределенным полным контекстом. Вещи и объекты – лишь формальные точки «здесь и сейчас» в целом, устремленном в неопределенные дали. Таков качественный фон, который определяется и конкретно осознается в частных объектах и специфических качествах. Со словом «интуиция» связывается какое-то мистическое значение, но каждый опыт становится мистическим, если усиливается чувство беспредельного окружения – что может случиться в опыте объекта искусства. Теннисон сказал об этом так:
Ведь хотя и есть ограничивающий горизонт, он сам сдвигается, когда мы к нему подходим. Мы никогда не свободны в полной мере от ощущения того, что лежит за горизонтом. Вот в пределах непосредственно видимого, ограниченного мира есть дерево с камнем у подножия его ствола; мы удерживаем взгляд на камне, а потом переводим его на мох, растущий на нем, возможно, затем мы берем микроскоп, чтобы рассмотреть какой-нибудь крошечный лишайник. Но каким бы ни был масштаб нашего наблюдения – огромным или миниатюрным, мы переживаем его в опыте как часть более значительного (объемлющего все) целого, то есть как часть, составляющую в данный момент фокус нашего опыта. Мы могли бы расширить поле зрения и перейти от более узкого к более широкому. Но каким бы широким ни было это поле, оно все равно ощущается как нецелое; края сглаживаются в неопределенный по своему размеру дальний простор, называемый нашим воображением вселенной. Это чувство объемлющего целого, присутствующее и в обыденном опыте, в картине или стихотворении, становится интенсивным. Именно это, а не какое-то специфическое очищение – вот что примиряет нас с событиями трагедии. Символисты эксплуатировали эту фазу неопределенности в искусстве. По говорил о «многозначительной неопределенности смутного, а потому и духовного воздействия», тогда как Кольридж утверждал, что в каждом произведении искусства, если оно желает добиться своего эффекта, должно оставаться нечто
Каждый явный, находящийся в фокусе внимания объект окружен ореолом отступания в неявное, которое на интеллектуальном уровне непостижимо. В рефлексии мы называем его темным и смутным. Но в исходном опыте оно в качестве смутного не определяется. Оно является производным всей ситуации в целом, а не отдельным ее элементом, что потребовалось бы, чтобы оно воспринималось
Неопределенное всепроникающее качество опыта – это то, что связывает вместе все его определенные элементы, превращая в целое объекты, осознаваемые нами в фокусе нашего внимания. Лучшее подтверждение этому состоит в том, что мы всегда чувствуем, уместны вещи или нет, соответствуют они чему-то или нет, и такое чувство непосредственно. Оно не может быть плодом рефлексии, пусть даже для выяснения того, значимо ли какое-то конкретное соображение для того, что мы делаем, или того, о чем думаем, действительно нужна рефлексия. Ведь если бы такое ощущение не было непосредственным, нашей рефлексии было бы нечем руководствоваться. Чувство обширного, поддерживающего все остальное целого – это контекст всякого опыта и сущность здравомыслия. Ведь для нас вещь безумная и сумасшедшая – та, что оторвана от общего контекста, стоящая одиноко и обособленно, что и происходит непременно с вещью, возникающей в мире, полностью отличном от нашего. Без неопределенного и недетерминированного контекста материал всякого опыта был бы бессвязным.