Произведение искусства выявляет и подчеркивает это качество целостности или принадлежности более широкому, всеобъемлющему целому, являющемуся вселенной, в которой мы живем. Этим фактом, я думаю, объясняется ощущение высшей разумности и ясности, возникающее у нас в присутствии объекта, чья эстетическая интенсивность переживается в опыте. Этим же объясняется религиозное чувство, сопровождающее интенсивное эстетическое восприятие. Нас словно знакомят с миром за пределами мира, в то же время являющегося более глубокой реальностью мира нашего повседневного опыта. Нас уносит за пределы самих себя, чтобы мы себя нашли. Я не могу найти психологического объяснения для подобных качеств опыта, помимо того, что произведение искусства каким-то образом углубляет и приводит к большей ясности чувство объемлющего нас неопределенного целого, сопровождающего всякий нормальный опыт. Такое целое ощущается, соответственно, как расширение нас самих. И то, что жизнь – история, рассказанная идиотом, полная шума и ярости, но ничего не значащая, может решить лишь человек, которому, как Макбету, отказано в том объекте желания, на который он все поставил. Когда же эгоизм не становится мерой реальности и ценности, мы все – граждане этого обширного мира, выходящего за наши пределы, и всякое интенсивное понимание его присутствия вместе с нами и в нас приносит нам особое удовольствие единством самого этого мира, его единства с нами.
Каждое произведение искусства обладает определенным медиумом, которым, в частности, и передается качественное всепроникающее целое. В каждом опыте мы прикасаемся к миру, протягивая к нему отдельное щупальце; мы продолжаем взаимодействовать с ним, а он приближается к нам при помощи того или иного специализированного органа. Действует весь организм со всем его зарядом прошлого и со всеми его разнообразными ресурсами, но действует он через определенный медиум, например, медиум глаза, если он взаимодействует при помощи глаза, медиум уха или осязания. Изящные искусства хватаются за этот факт и доводят его значение до максимума. В обычном зрительном восприятии мы видим благодаря свету. Мы различаем благодаря отраженным и преломленным цветам – это общеизвестно. Но в обычных восприятиях этот медиум цвета остается смешанным и загрязненным. Ведь когда мы видим, мы еще и слышим, мы чувствуем давление, жар или холод. В живописи же цвет составляет сцену без всех этих примесей и нечистот. Они оказываются шлаками, отжимаемыми и отброшенными в акте интенсивного выражения. Медиум становится одним только цветом, и поскольку один только цвет должен теперь нести качества движения, осязания, звука и т. д., в обычном зрении присутствующие сами по себе (физически) выразительность и энергия цвета многократно умножаются.
Говорят, что дикарям фотографии казались чем-то опасным и магическим. Жутко то, что материальные вещи и живые существа можно представить вот так – на фотографии. Есть доказательства того, что, когда появились первые изображения, им всегда приписывалась магическая сила. Их способность к репрезентации могла возникнуть только из сверхъестественного источника. Человек, чье ощущение живописных репрезентаций не слишком огрубело, чувствует, что в способности картины (сжатой, плоской, одномерной вещи) представлять обширный и многоликий универсум одушевленных и неодушевленных предметов есть нечто чудесное; возможно, именно по этой причине в обиходе под искусством обычно подразумевается живопись, а под художником – живописец. Первобытный человек приписывал и звукам, используемым в качестве слов, способность сверхъестественно управлять поступками и тайнами людей, а также, если найдется правильное слово, и силами природы. Не менее чудесна и способность простых звуков выражать в литературе любые события и объекты.