Он покраснел, опустил голову и чуть заметно кивнул.
— И не сказал, даже когда Романо упал на склоне, — печально заметил я.
Нино всхлипнул. Пусть немного помучается, это бывает полезно. Луиджи опять задергался и ударил меня ребром ботинка в голень. Я встряхнул мальчишку:
— Хочешь получить побольше?
Он перестал трепыхаться и заныл на одной ноте.
Поклажу проверили: странно, но один раз Луиджи не солгал — больше он никому ничего не подложил, не успел, наверное. Собрали рюкзаки заново. Роберто посмотрел на меня с вызовом и предложил разгрузить и Романо тоже. Я только кивнул: пусть ребенок отдохнет.
Все было готово к выходу.
— Ладно, — вздохнул я, — идите вперед, мы вас нагоним.
Ребята покивали. Нино топтался около меня, хм, считает себя виноватым, но спросить, влетит ли ему, не решается. Добровольцев подставляться под ремень на свете мало. Я промолчал: пострадай, мальчик.
Лео напомнил, что при спуске страхующий должен иметь глаза на затылке, сообщил порядок следования, и с опозданием на полчаса наш маленький отряд выступил в поход. Настроение у всех было хуже не придумаешь. Луиджи уже ревел в голос, но желающих пожалеть его не нашлось.
Мы остались на поляне вдвоем.
— Неужели тебя, такого пакостника, не порют каждый день? — серьезно поинтересовался я.
Он помотал головой.
— Заткнись, — посоветовал я, — пока еще рано.
Он рукавом вытер сопли и взглянул на меня с надеждой. Я покачал головой:
— Нет, ты заслужил.
Он опять заныл:
— Ну почему? Я же не знал… Я же раньше, чем ты сказал…
— Закон обратной силы не имеет? — ехидно уточнил я. — Ты мог признаться, когда я тебя предупредил, тогда бы я тебя точно простил. А ты смотрел, как он мучается, знал, почему, и еще обозвал его рёвой, когда мы пришли! Кто тут самый главный рёва, я вижу.
Он продолжал ныть и хлюпать носом.
— Зачем ты это сделал? — серьезно спросил я. Я знаю, что низачем, но, черт побери, сами себе эти пакостники объясняют, зачем?! Или нет?
— Ы-ыыы, — ответил он.
Так, все ясно. Придурок! И что мне теперь делать? Я так надеялся, что угроза сработает и мне не придется… О, Мадонна, если бы проф сейчас был здесь, я бы попросил у него прощения тысячу раз! Я подавил панику: спокойно. Простить Луиджи невозможно, хуже решения просто не придумаешь. Но, черт побери, он не согласен, он себя виноватым не считает. В триста тридцать три раза проклятом приюте это никого не волновало. А дома? Я всегда, даже когда вел свою дурацкую войну, совершенно точно знал, что проф меня пальцем не тронет без моего согласия. А проф всегда совершенно точно знал, что я слишком сильно уважаю свою драгоценную особу, чтобы попросить пощады, или даже получить ее непрошенную. «Поэтому делал вид, что ничего не заметил, — прокомментировал ехидный внутренний голос, — и влетало тебе через двадцать раз на двадцать первый!» Я отмахнулся — не актуально. Но Луиджи еще не научился себя уважать. И, если я его сейчас ударю, не научится. Тогда зачем я все это затеял? Напугать ребенка, чтобы было поменьше хлопот?
Я выпустил Луиджев воротник, и мальчишка сразу отскочил на пару метров, как будто не догадывался, что смогу поймать его сразу, как только захочу.
Я сел на бревнышко рядом с залитым водой кострищем.
— Иди умойся и возвращайся, — велел я сухо.
Он был не в силах поверить свалившейся на него удаче — я передумал. Ха, пока ты будешь сморкаться, я найду способ сделать так, чтобы ты не считал это удачей!
Минут через пять Луиджи вернулся на полянку и с опаской подошел: вдруг я опять передумаю.
— Ты считаешь, что ни в чем не виноват? — спросил я.
— Ты просто испугался! Знаешь, что тебе будет, когда мы вернемся?! — У Луиджи страх пропал, вернулась наглость.
— Ну хорошо, договорились: я тебя пальцем не трону, а ты, когда мы вернемся, пойдешь и соврешь капитану Ловере, что я содрал с тебя три шкуры. Вранье для тебя — дело привычное. Сочини какие-нибудь душераздирающие подробности. Или даже можешь не жаловаться начальнику лагеря, просто распусти такие слухи — и мне придется драться со всеми подряд. Где-нибудь в пятидесятой или шестидесятой драке мне сломают руку или ногу.
— Зачем еще? — надулся он.
— Ну, чтобы ты точно знал, что я не испугался. Я точно знаю, что ты струсил, а ты должен точно знать, что я — нет.
— Я не буду жаловаться!
— Так не пойдет. Тогда иди сюда, — я похлопал себя по колену, — получи, что тебе причитается.
Он отпрыгнул от меня подальше.
— Не волнуйся, — успокоил я его, — не буду я за тобой бегать. Ну, что ты выбираешь?
— Ничего!
— Нет.
— Ну, я могу понести дальше те самые камни… — предложил он убитым голосом.
— Фу! Зачем?
— Ну-у, раз я… так… — Он всхлипнул.
— Ага, — ехидно согласился я, — ты потащишь бесполезный груз, а полезный за тебя поволоку я. Я, между прочим, в жизни не пакостничал. Мне-то за что?
— Это была шутка! — возопил он со слезами в голосе.
— Да, и что же здесь смешного? — искренне заинтересовался я.
Луиджи опять зарыдал и побежал умываться.
Еще пять минут. Ох-ох-ох, когда же мы ребят-то нагоним?
Мальчишка вновь вернулся на поляну.
— Плачь не плачь, — заметил я, — а выбирать придется. Ты решил?
