Мотаххари принимает нововременное изменение в мотивах и считает, что именно упомянутые намерения порождают и развивают активную и динамичную позицию как отдельных индивидов, так и общества в целом, причем намерения и цели в свою очередь сами меняются под воздействием происходящих перемен. По большей части это касается краткосрочных и среднесрочных намерений и мотивов, однако люди обладают также конечными и долгосрочными целями, восходящими к их здоровой человеческой природе и являющимися общими для всех людей, а потому не подверженными переменам, при том, что они предаются забвению или же постоянно обновляются инструменты и способы их достижения.
Мотаххари соглашается с тем, что, применяя разум и волю, человек стремится к господству, а познание вкупе с прогрессом составляет его ключевое намерение. Однако все, что движет человеком, включая его краткосрочные мотивы, по сути, отбирается в зависимости от конечной, пусть и не осознаваемой, цели. Кроме того, в силу своего критического подхода, отражающего такие основания и начала прогресса в овладении миром и познании, как человеческий разум (философский, научный и технический), Мотаххари делает акцент на прогрессе, господстве и познании, которые отвечают требованию служения человечеству. Внешний прогресс (накопление капитала, рост валового продукта и прибавочной стоимости, высокий индекс производства на душу населения, социальное обеспечение, медицинское обслуживание, всеобщее образование, высокий уровень жизни, развитие науки и технологий, урбанизация и т. д.) должен являться следствием внутреннего прогресса — прогресса в гуманитарной сфере, в мыслях и сознании человека, при отсутствии которого всё утрачивает свой «прогрессивный» смысл. И здесь с особой ясностью проявляется роль религии и веры.
По сути, модерн и начинается с преображения самого человека, а не чего-то внешнего. Отсюда любые меры, направленные на модернизацию, должны разрабатываться с учетом человека, а модерн, наносящий ущерб человеку и человеческой природе, не является модерном. Жестокость и насилие, имевшие место в XX веке, в особенности, в эпоху мировых войн, использование оружия массового поражения в разных точках земного шара в сущностном смысле не имели никакого отношения к модерну. В этом плане у модерна нет расхождений с исламом в частности и религией в целом. И именно исходя из такого понимания модерна Мотаххари осуждал порабощение науки в XX веке. Вместе с ним и такие великие мыслители, выступающие в поддержку модерна, как Дэвид Диксон или Юрген Хабермас, к которым также примыкают некоторые постмодернисты, вроде Лиотара, сетуют на несвободу в первую очередь научного и технического разума: «В нашем сознании полностью изгладилось представление о независимых ученых, мотивированных жаждой познания и не придающих значения выгоде, содержащейся в результатах исследований» (Dickson, 1988: 46). Ему вторит Лиотар: «Отсутствие денег означает отсутствие аргументов… Игры научного языка превратились в игры богатых, в которых чем богаче человек, тем больше у него шансов на правоту» (Гейр, 1380: 48–49; Lyotard, 1999: 45).
Можно, таким образом, утверждать, что сложившееся положение есть не что иное, как отклонение модерна от его собственного пути, и именно оно побудило такого сторонника модерна, как Юрген Хабермас, расширить и развить понятие рациональности, играющей роль столпа модерна. Хабермас полагает необходимым сделать лишь один шаг: произвести «…более широкое и не инструментальное истолкование разума и рациональности» (Хагиги, 1379: 22–23; Habermas, 1987: 593). Он считает, что это не только возможно, но и вытекает из самой сути модерна, ибо, как и Мотаххари, убежден, что становым хребтом модерна является рациональность как таковая, а не научный или технический разум. Ведь всякий раз, когда где-либо акцент делается на инструментальной рациональности, происходят лишь внешние перемены, не имеющие никакого отношения к прогрессу и модерну, — основания модерна коренятся в человеке, и только в нем, и развивается он лишь по мере гуманитарного прогресса.
Именно поэтому Мотаххари усматривал основания прогресса в трансцендентной реальности, а его цель — в человеческом совершенствовании. Прогресс мыслим только в перспективе развития человека: «Речь идет о том, развивается ли человек, его внутренний мир, вслед за изучением им опытным путем окружающего мира, после чего он создает вовне себя некие инструменты, или же дело обстоит наоборот? Вне всякого сомнения, верным является первый вариант. К тому же, понятия „развитие“ или „эволюция“ в отношении человека носят реальный характер, а в отношении технических орудий и средств производства — метафорический» (Мотаххари, б.г.: 419).
Именно так Мотаххари трактовал смысл эволюции, и будущее человечества виделось ему, в конечном счете, возвышенным (Мотаххари, б.г.: 342).
