Дон Родриг с удовлетворением отметил про себя, что славный поэт Кретьен де Труа, повествуя о блистательных рыцарях и дамах, не забыл о мраке и нищете, в коих прозябают бедные труженики там, внизу. Однако другие слушатели, все эти preux chevaliers и dames choisies[129], разодетые в пышные наряды, сшитые теми самыми pauvres pucelles, были неприятно удивлены. Что за глупые причуды позволял себе этот сочинитель, ныне покойный? Разве пристало тому, кто сладостно и благородно поет о рыцарской любви и геройских приключениях, марать свои уста подобными речами? Откуда взялись у него стихи и рифмы для каких-то жалких портних? Одни шьют платья, другие их носят; одни выковывают мечи, другие рубятся ими; одни строят замки, другие обитают в них – так уж оно повелось, так уж распорядился Создатель в премудрости своей. А коль скоро эти унылые создания, pauvres pucelles, ропщут против такого порядка, тогда их господину ничего другого не остается, как перебить им руки и ноги, – так им и надо.
И вновь настроение собравшихся лучше всех выразил Бертран де Борн. Дескать, северное наречие, langue d’Oïl [130], на коем писал этот Кретьен, и раньше казалось ему, Бертрану, пошлым кваканьем, а вся эта плаксивая рифмованная болтовня, кою им сейчас преподнесли, и вовсе несуразица. Даже во время чтения он не мог удержаться от смеха, а когда Годфруа закончил, высказал ему такое замечание:
– Поразительно, что вы, наши северные собратья, считаете нужным снисходить до этой вонючей черни. Не хочешь ли узнать, мой добрый мессир Годфруа, что мы здесь, на юге, думаем на сей счет?
Дамы и рыцари, заранее радуясь тому, как бодро и мужественно ответит Бертран на сетования покойного Кретьена, стали упрашивать:
– Мы хотим послушать! Говори, благородный Бертран! Иначе умрем от нетерпения!
И тогда Бертран рассмеялся недобрым смехом и обратился к своему жонглеру:
– Спой нам сирвенту о виллане, Папиоль, мой мальчик.
Папиоль, задорный и моложавый, выступил вперед со своей маленькой арфой, и заиграл, и запел. Он пел о вилланах, о подлом люде, что живет по деревням и городам:
Мужики, что злы и грубы,На дворянство точат зубы,Только нищими мне любы!Любо видеть мне народГолодающим, раздетым,Страждущим, необогретым!Пусть мне милая солжет,Ежели солгал я в этом!Нрав свиньи мужик имеет,Жить пристойно не умеет,Если же разбогатеет,То безумствовать начнет.Чтоб вилланы не жирели,Чтоб лишения терпели,Надобно из года в годВек держать их в черном теле.Кто своих вилланов холит,Их ни в чем не обездолитИ им головы позволитЗадирать – безумен тот.Ведь виллан, коль укрепится,Коль в достатке утвердится,В злости равных не найдет —Все разрушить он стремится.Если причинят виллануВред, увечье или рану,Я его жалеть не стану —Недостоин он забот!Если кто о нем хлопочет,Он тому помочь не хочетХоть немножко в свой черед.Злобой он себя порочит.Люд нахальный, нерадивый,Подлый, скаредный и лживый,Вероломный и кичливый!Кто грехи его сочтет?Он Адаму подражает,Божью волю презирает,Заповедей не блюдет!Пусть Господь их покарает![131]Слушатели громко выражали Бертрану свой восторг. Вся эта сволочь там, внизу, что-то и впрямь обнаглела. Рыцари, намеренные завтра уйти в крестовый поход, вспомнили торгашей и банкиров, которые скупали у них поместья за полцены, а им, рыцарям, приходилось соглашаться, иначе денег неоткуда взять, ведь выколотить что-либо из своих крестьян – задача трудная. Каждый, у кого находилось резкое словцо насчет всей этой сволочи, выражал то, что наболело во многих сердцах.
