Дон Родриг видел, что заносчивые, недопустимо высокомерные стихи Бертрана еще сильнее разожгли нечестивый пыл его слушателей,
На лице дона Альфонсо было написано радостное возбуждение: звонкие, заносчивые вирши были ему по душе. В этих стихах слышалась неприязнь истинного рыцаря к сборищу торгашей и банкиров, бешенство, которое не раз испытывал и сам он, Альфонсо, когда приходилось торговаться с эскривано Иегудой и понапрасну тратить свое драгоценное королевское время. Этот Бертран – воистину брат ему.
– Послушай, благородный Бертран, не хочешь ли пойти на войну вместе со мной? – предложил он. – Я дам тебе перчатку, и ты непременно получишь изрядную долю моей добычи.
Бертран рассмеялся своим громким и мрачным смехом.
– Я знаю, ты поистине великодушный государь, – ответил он. – Ты щедро наградил меня за несколько весьма скромных стихов, сочиненных в твою честь. Я хотел посвятить тебе настоящую сирвенту.
– Значит, ты готов идти со мной? – спросил Альфонсо.
– Я ленник короля Ричарда, и мой долг – служить ему. А впрочем, я спрошу высокородную даму Эллинор.
Так он и сделал.
– Опять намерен сменить хозяина? – усмехнулась Эллинор.
Они весело переглянулись – старая королева и старый рыцарь. И она молвила:
– Ладно, оставайся с Альфонсо. Ричарду я об этом сама доложу.
Эллинор не хотела оставлять Бургос, пока не будет разработан подробный план войны, пока не будут точно определены права и обязанности обоих королей.
Альфонсо и Педро не раз просили старую королеву уступить им несколько отрядов ее наемников-брабантцев, профессиональных воинов. Но Эллинор и слышать о том не желала.
– У вас, мои дружочки, и своих солдат довольно, – отнекивалась она. – Думаете, стала бы я выплачивать жалованье всем этим брабантцам, не будь они мне самой позарез нужны, чтобы держать в страхе моих неуемных баронов? Бывает, ночью не сплю и ворочаюсь, не зная, чем заплатить наемникам.
– Но недаром же весь христианский мир облетела поговорка: «Где и быть деньгам, как не в Шиноне»? – ввернул дон Альфонсо.
– Эту глупую присказку, – отпарировала Эллинор, – пустили в оборот евреи моего покойного Генриха, чтобы повысить его престиж. Во всяком случае, я в Шиноне никаких богатств не обнаружила. Кое-как наскребла денег, чтобы оплатить похороны моего Генриха. Так что, милые мои, лучше и не просите! Нужна же мне, старухе, хоть горсточка солдат, чтобы они в случае чего выручили меня из беды.
План военных действий выстроили в расчете на то, что халиф Якуб аль-Мансур авось не станет вмешиваться в войну. У восточных границ его державы взбунтовались вожди могущественных племен; долетали слухи, что и со здоровьем у халифа было неважно. Казалось весьма вероятным, что он сошлется на какой-нибудь мало-мальски убедительный предлог и бросит своих эмиров в аль-Андалусе на произвол судьбы. Но было тут одно «но»: халиф, подобно султану Саладину, ни при каких обстоятельствах не прощал, если кто-то нарушил договор, – а навязанное дону Альфонсо перемирие с Севильей еще не закончилось. Выходит, на первых порах Кастилии придется соблюдать нейтралитет. Арагонцы же, не связанные договорами, должны были в ближайшее время – не важно, под каким предлогом, – вторгнуться в мусульманскую Валенсию, а затем попросить Кастилию о военной помощи. Война неизбежно перекинется в Кордову и Севилью, но при таком раскладе событий, пожалуй, удастся убедить халифа, что злостного нарушения перемирия здесь и в помине не было.
Альфонсо немного поворчал на то, что юному дону Педро достанется честь первого натиска, однако уступил резонным доводам старой королевы и клятвенно обещал: ни при каких обстоятельствах не выступит он против Кордовы и Севильи, пока Арагон не обратит к нему просьбы о военной поддержке. Дон Педро в свою очередь поклялся в следующем: он обратится за помощью не позже чем через полгода, а затем отдаст все свое большое войско под начало дона Альфонсо.
Многоопытная дама Эллинор на этом не успокоилась. Были у нее опасения, что ревность или ложно понятый рыцарский долг заставят дона Альфонсо или дона Педро нарушить сие соглашение. В конце-то концов, что такое подписанный ими договор? Чернильные каракули на звериной коже. Кровь, что бьется в жилах и омывает сердце, властвует над человеком сильней, чем чернила. Поэтому Эллинор призвала к себе обоих королей с супругами и, опираясь на тщательно разработанный план большого похода, изложила кратко, но выразительно, что` надлежит делать Альфонсо, а что Педро и чего им ни в коем случае нельзя делать. Затем она с торжественного тона перешла на самый фамильярный и, с хитрым видом погрозив пальцем, заметила:
