– Знаю, знаю, вы по-прежнему друг на друга дуетесь. Да только придется вам бросить эти глупости, начиная великую и трудную войну. Когда она окончится, что ж, тогда снова чините обиды друг другу, если вам так хочется. А сейчас лучше сообща чинить обиды неверным. – И она заключила величаво, как истинная королева: – Заклинаю вас, истребите под корень всяческую злобу в своих сердцах, как бык под корень выщипывает траву.
Альфонсо смущенно потупился, лицо его было сердитым, и дону Педро тоже было не по себе. Но вдруг тишину нарушил резкий, по-девчоночьи высокий голос Беренгарии:
– Мы тебя поняли, многочтимая бабушка и королева. Либо оба государя, мой родитель и мой супруг, будут действовать в согласии, рука об руку, либо язычники одержат победу.
– Ты, внученька, все поняла в точности, – похвалила ее Эллинор. – А теперь, – обратилась она к обоим королям, – давайте-ка при нас, трех дамах, поцелуйтесь по-братски и поклянитесь на Евангелии ни на йоту не отступать от того, что подписали и скрепили печатями.
За день до отъезда многих из собравшихся – им теперь предстояли разные пути – в бургосском замке устроили праздник на прощание.
Тогда-то Бертран де Борн наконец исполнил одну просьбу, которую раньше пропускал мимо ушей. Он сам спел свою песнь во славу войны – песнь о смерти на поле битвы, знаменитую сирвенту «Be’m platz lo gais temps de Pascor». Он пел так:
Старая королева Эллинор – она некогда была близка с Бертраном – с нежностью и весельем смотрела на старого рыцаря, который пел свои горячие, жестокие и радостные стихи. Еще в ту пору, когда Бертран, совсем еще мальчик, страстно искал ее взаимности, он почти в равной мере веселил и умилял Эллинор. Он не изменил себе, он все тот же, ее милый Бертран, в нем по-прежнему чудно перемешаны отвага и наглость и поэтический дар. Никогда в жизни он не мирился с поражениями. Еще и ныне он полон решимости бороться и петь и не сдаваться, пока смерть не хлопнет его по плечу. Точно так и сама она, королева Эллинор, никогда не сдается.
А Бертран пел:
Багровое лицо архиепископа дона Мартина побагровело еще сильнее, он тяжело дышал, и губы его шевелились, тихо повторяя стихи вслед за Бертраном. Юный Алазар, не помня себя от восторга, тоже смотрел на певца, ловил каждое его слово. До сих пор Алазар лишь смутно представлял себе всю великую мощь войны, теперь же он видел, слышал, ощущал ее всеми фибрами своего существа. Рыцарь Бертран сумел высказать то, что волновало кровь Алазара с тех пор, как он оказался в Кастилии. Устами этого человека пела сама Война. Ради того, о чем говорилось в стихах Бертрана, и жил на свете он, Алазар.
А Бертран пел:
Слушатели были в восторге, в упоении. A lor! Aidatz! На сечу! На помощь! Сюда! Древние стены бургосского замка откликались на вдохновенную песнь рыцаря Бертрана, напитанную кровавым сладострастием.
