Иегуда почувствовал себя оскорбленным. Выходит, по мнению альхамы, он, Иегуда, наг и бессилен? И можно, не спросив у него совета, принимать столь ответственные решения?
– Думаешь, это вас убережет от погибели? – насмешливо спросил он. – Вспомни о том, что произошло в Англии.
– Скорбь наша глубока, и мы о том не забыли, – ответил дон Эфраим. – Именно потому мы хотим сделать все, что в нашей власти, дабы помочь королю Альфонсо – да хранит его Бог – одержать победу. Впрочем, мы давно уже намеревались выставить вспомогательный отряд. Ты и сам обещал это королю.
– На вашем месте, – возразил Иегуда, – я бы лучше предоставил королю побольше денег для оплаты наемников. В знак доброй воли вы могли бы, пожалуй, дать ему двести-триста бойцов из своей общины. Но большинство крепких мужчин, умеющих обращаться с оружием, лучше оставить в стенах иудерии. Боюсь, что они вам еще понадобятся, – с горечью заключил он.
– Понимаю, отчего ты так рассуждаешь, – спокойно ответил ему Эфраим. – И все же твое положение, дон Иегуда, отличается от нашего. При известных обстоятельствах даже такому умному человеку, как ты, нелегко давать беспристрастные советы другим. – Увидев, что такие слова больно задели собеседника, он продолжил гораздо ласковее: – Я не враг тебе, дон Иегуда. Я не забыл ничего из того, что ты сделал для нас по щедрости своего сердца. Если наступят худые дни и тебе понадобится наша помощь, верь мне, мы всегда к твоим услугам.
Иегуда ответил сухо и мрачно:
– Благодарю вас.
Когда посетитель ушел, Иегуда еще долго бродил по дому. Оглядывал собранные им произведения искусства, книги, рукописи, доставал наугад то один свиток, то другой, бережно прикоснулся к подлинному жизнеописанию Авиценны. Зашел в большую комнату, где трудились писцы. Взял в руки несколько писем, бегло перечитал их. В самых почтительных выражениях ему предлагали какие-то торговые сделки, просили совета; пока еще, очевидно, люди считали его могущественнейшим человеком на всем полуострове. Он просмотрел описи и сметы, составленные законоведами, – хотел в точности знать, как велико его состояние. От военной торговли, от продаж и ссуд, от прибылей с выпущенных новых денег богатство его увеличилось. Он считал, пересчитывал, проверял снова. Получалось, у него было около трехсот пятидесяти тысяч золотых мараведи. Он медленно, с расстановкой, словно не веря сам себе, произнес эту чудовищную цифру по-арабски. Достал из большого ларца с драгоценностями свою нагрудную пластину фамильяра, пощупал ее. Улыбнулся, покачал головой. Вот он стоит, окруженный богатством, почестями, властью. Но все это – гроб повапленный.
Он отмахнулся от мрачных размышлений. Дон Эфраим хочет нагнать на него робость – нет, не выйдет.
И он предоставил графу Алькалы ссуду под залог имений.
Однако слова парнаса глубоко запали ему в душу. Дон Эфраим не ошибался: ему, Иегуде ибн Эзре, грозит бóльшая опасность, чем всем прочим. Самое благоразумное в его положении – бежать как можно скорее, вместе с Ракелью и внуком, бежать далеко на Восток, во владения султана Саладина, который привечает евреев.
Ракель не согласится, она захочет остаться с Альфонсо. Даже если Иегуда сумеет ее уговорить, Альфонсо пошлет за ними погоню. Незаметно пробраться на Восток через весь враждебный христианский мир вряд ли удастся столь необычным беглецам.
Да и прилично ли ему, Иегуде ибн Эзре, пытаться спасти себя и свое семейство? Прилично ли ему перед лицом опасности покинуть несчастных франкских переселенцев? Правда, помочь им он уже не сумеет, и даже напротив – его присутствие навлечет еще больше бед и на них, и на всех евреев. Но они не захотят этого понять. Если он тайком покинет страну, они предадут поруганию его имя, они будут издеваться над ним: хорош, дескать, муж высокой судьбы, хорош благодетель Израиля! Этот Иегуда ибн Эзра просто удрал, когда пришло время постоять за свое слово и свое дело! Он и для грядущих поколений останется трусом и предателем.
Ему пришло на память изречение Моше бен Маймона: в каждом еврее есть что-то от пророка и каждый обязан сохранять и пестовать в своей душе это пророческое начало. Промелькнули в голове Иегуды и лестные слова дона Эфраима о том, сколь много сделал он для евреев по щедрости своего сердца. Нет, он не позволит, чтобы пророческое начало угасло в его душе, он не станет спасаться бегством от своего предназначения. Он останется в Толедо.
Он пробовал сам с собой разобраться в том, чтó же удерживает его здесь вопреки всем доводам разума. Быть может, страх перед рискованным побегом? Или любовь к Ракели, которая не переживет разлуку с Альфонсо? Или тщеславие и гордыня, заставляющие его так беспокоиться о чистоте имени Ибн Эзра? Или верность своему предназначению? Все это так сложно сплеталось вместе, что он не мог отделить одну причину от другой.
Посреди всех этих сомнений и тревог постепенно созрело решение. Себе самому Иегуда помочь уже не мог, и Ракели тоже. Зато внуку он, пожалуй, сумеет помочь.
