– Да что этот «шеридан»! – махнула она рукою. – Дорогущий, а толку с него… Может, врежем как следует? По крайней мере я усыплю противного цензора, который сидит у меня внутри и мешает сеансу.
– Этак все психоаналитики были бы алкашами, – не вполне уверенно заметила Марина, – со своими пациентами заодно.
– Ну, ради первого раза…
– Ну давай.
– Здорово! – обрадовалась Вероника. – Вадик!
– Ась?
– Нам бы чего покрепче.
– Водочки-с? или типа виски?
– Скажите, – спросила Марина, – нет ли у вас случайно ликера «Старый Таллин»?
Вероника глянула на нее с некоторым интересом.
Вадик потупился.
– Чего нет, того нет, – сказал он, скроив убийственно печальную рожу. – По этой тематике могу предложить, однако, «Рижский Черный Бальзам». Градусов не меньше…
– Его разве не в кофе? – удивилась Вероника.
– Мэм! – воздел руки Вадик. – Это вопрос индивидуального вкуса! Одни льют в кофе, другие – так!
– Не называйте меня «мэм».
– Понял вас, – с гротескной серьезностью склонил голову официант. – Два «Рижских»? Безо льда?
– Безо… да побольше.
Вадик ушел, размышляя о причудливых пертурбациях потребительских настроений.
– Ну-с, – сказала Марина, – продолжим. О чем хочешь рассказывать – о червячке? или о том разговоре?
– Командуй сама, – сдалась Вероника.
– Тогда следуем моей линии, – решила Марина, – то есть о разговоре; к червячку еще подойдем. Повторяю вопрос, на который ты мне не ответила: какие именно проблемы Аны вы обсуждали тогда?
Вадик вернулся с двумя высокими рюмками, почти до верху наполненными легендарным напитком. Вероника несколько нервно закурила. Вадик улыбнулся и ушел. Вероника тут же схватила рюмку и безжалостно, одним махом, влила в себя половину ее содержимого.
– Вот чего мне не хватало, – сказала она через десять секунд, удовлетворенно прислушиваясь к своим ощущениям. – Понимаешь, ее проблемы были связаны с тобой; вот почему мне так трудно было ответить.
– Со мной? – удивилась Марина. – Я уже была?
– Первый день… или второй день… да, ты как раз появилась… и должен был вернуться Филипп…
Вероника опорожнила рюмку. Это не предательство, подумала она; я делаю это ради нас… и во всяком случае я говорю это не какому-то мутному извращенцу, а твоей служанке, твоей наперснице, преданному тебе существу.
– Она очень страдала. Она никогда… она уже давно не ревновала Филиппа, отучилась его ревновать… а тут ты.
– Видишь, как важно, – заметила Марина. – Ты ведь тоже поначалу ужасно ревновала меня к ней.
– Да, – подтвердила Вероника. – Но она страдала вовсе не от своей внезапно вспыхнувшей ревности… точнее, она страдала именно от нее, но не от нее как таковой, а от того, что она появилась.
– Вот как.
– Да. Это было для нее неожиданно, неприятно, и даже стыдно и унизительно. Она как бы потеряла часть уважения к себе; вот такая-то и была у нее проблема.
– Это все? Других проблем не было?
– Вроде нет.
– Но ты все время употребляла множественное число.
– Правда? – удивилась Вероника и поискала взглядом Вадика, чтобы заказать что-нибудь еще, но не нашла и, успокоившись, затушила сигарету. – Почему ты не пьешь бальзам? Может, поделишься?
Марина взяла пустую рюмку Вероники и осторожно, над полом, перелила туда половину своего.
– Спасибо.
– А больше вы на эту тему не говорили?
– Как не говорили, – поморщилась Вероника. – Собственно… благодаря этому мы и стали… близки… Послушай! – воскликнула она, пораженная неожиданной мыслью, – а ведь не будь тебя, у нас бы ничего не было! Если бы она не плакала, не нуждалась в утешении, у меня никогда не хватило бы смелости ею овладеть… сказать по правде, в то время я даже не осознавала своего желания.
– Это важный факт, – сказала Марина, – я имею в виду не свою роль, конечно, а твое латентное желание. Запомним; продолжай.
– О чем?
– Ты упомянула, что она плакала.
– О!.. в три ручья…
– А ты ее утешала, да? И возбудилась?
Вероника вздрогнула.
– Ты меня поражаешь все больше и больше, – промолвила она, глядя на Марину чуть ли не со страхом. – Ты необыкновенно умна. Как ловко ты размотала эту ниточку! Но я-то хороша… как я сама могла об этом не вспомнить? Конечно! все было именно так! Я ее утешала… помогала в беде… и как же она после этого может сейчас говорить, что принципиально не хочет от меня никакого утешения и никакой помощи!
– Стоп, – подняла руку Марина, – опять начинаешь рассуждать; этого не надо. Расскажи лучше про своего червячка.
– Если уж продолжать эту бесконечную проекцию, то мой червячок похож на тогдашнюю Зайкину проблему, – задумчиво сказала Вероника. – Меня почему-то задело это ее высказывание. Я усмотрела в нем ее стремление дистанцироваться от меня… оградить какие-то свои сферы…
– Но разве вы раньше не обсуждали и это? – спросила Марина. – Вспомни: вы говорили, например, обо мне? Или о твоей семье? Наконец, о Филиппе? о твоей возможной ревности к Нему… к нему?
