Испанский сон полностью

Ближе к концу рабочего дня, да и к концу тысячелетия, две молодые женщины зашли в полупустое кафе и сели за угловой столик, и официант с барменом наметанными глазами отметили, что это не случайные посетительницы. Эстафета опыта, подумал официант. Интересно, «шеридан» – будет сегодня заказан? Если да, значит, не все потеряно, как бы не изгалялся Международный Валютный Фонд. Если нет – значит, чаевых не видать… Бармен подумал: старшенькая отвалилась; жаль! была неплоха! Зацепилась, верно, за кого-то конкретного… впилась в него, как клещ, сука такая, теперь не отпустит, пока все соки не высосет из бедного мужика. Новая совсем еще вроде девчонка… жопа, впрочем, хоть куда; у той-то была хоть и кругленькая, но гораздо меньше.

И бармен начал протирать стаканы, а официант подошел к столику и галантно сказал:

– Здравствуйте… Что будем сегодня?

– Здравствуйте, Вадик, – сказала Вероника. – У вас все еще есть «шеридан»?

– Невзирая на происки олигархии, – гордо сказал Вадик. – Как я понимаю, два «шеридана»?

– И два капуччино, – добавила Вероника. – Ведь тебе капуччино, – спросила она, – я правильно угадала, дорогая?

– Да, – улыбнулась Марина. – Ты угадываешь мои желания… – и она добавила, подождав, пока официант не отошел: – Я вторично спрашиваю себя, кто из нас должен быть чьим психоаналитиком.

– Не шути; но раз уж ты произнесла это слово, мне не терпится поскорее начать. У меня как раз есть на примете проблема, совсем свеженькая.

– Ну, давай.

Вероника придвинула к себе пепельницу и закурила.

– Проблема связана, конечно же, с ней. Ты была свидетельницей этого кошмарного случая… ты понимаешь, о чем я говорю. Ты даже с ней в церковь ходила. Не надо, – отмахнулась она на Маринин протестующий жест, – я не собираюсь рассуждать о твоей роли и так далее; меня больше беспокоит мой внутренний мир.

– Но вы должны были поговорить с ней об этом, – заметила Марина, – ведь ты приходила на следующий день. Если помнишь, меня как раз не было.

– В том-то и дело, – кивнула Вероника. – Возможно, если бы ты была, этот разговор проходил бы при тебе; а так ты ничего о нем не знаешь. В основном она делилась со мной своими переживаниями и гипотезами о Филипповых делах; когда я задала ей единственный вопрос, относящийся к своей скромной персоне, она ответила коротко и невнятно.

– Тогда ты должна рассказать мне подробности.

– Разумеется.

Подошел Вадик с кофе и «шериданом».

– Смотри, как надо пить, – сказала Вероника. – Это она меня научила. Нравится?

– Да.

Вероника издала тяжелый вздох.

– Ты остановилась…

– Я помню. Я спросила… причем, заметь, не сразу; я дала ей выговориться; я не перебивала ее, кроме как относящимися к делу вопросами, а также репликами, всячески подчеркивающими мой интерес, например: «Да ну!», «Да что ты говоришь!», «Неужели?» и так далее.

– Ага.

– Наконец, когда она уже стала повторяться, я сказала с интонацией естественной жалости: «Зайка, бедная Зайка… тебе было так плохо все эти кошмарные сутки!»

«Да, – сказала она, – не говори».

«Зайка, – спросила я, – но почему ты ни разу за это время не позвонила мне?»

Она похлопала Глазками и спросила:

«А зачем?»

«Как зачем? – аж оторопела я. – Разве я не являюсь твоей подругой? Разве я не должна делить с тобой невзгоды, утешать тебя, да и просто помогать делом в случае необходимости?»

«Нет, – сказала она, – этого ты не должна».

Я попросила ее пояснить эту мысль.

«Помнишь ли, – сказала она тогда, – как мы сидели в кафе… кажется, так давно, до начала нашего с тобой романа… и я говорила тебе, что ты – моя лучшая и единственная подруга?»

«Да», – подтвердила я. Чтобы ты знала, Марина: действительно был такой разговор, и он имел место в этой самой кофейне. Мы сидели, кажется, вон за тем столиком… впрочем, это неважно.

«А почему?» – спросила она.

«Что почему?»

«Почему я назвала тебя лучшей и единственной?»

«Потому что… Не помню».

«А потому, – напомнила она, – что ты одна мне не завидовала, не то что многие. Потому что мы не нуждались во взаимном сочувствии, то есть в дележке проблем… потому что обе счастливы были…»

«Почему были?» – удивилась я.

«Просто по правилам грамматики… Это было давно…»

«А сейчас – нет?»

«И сейчас тоже, – согласилась она, – потому-то я и не позвонила тебе. Не хочу делить с тобой тяготы и невзгоды; хочу делить постель, душ, оргазм».

Вот тут-то, Марина, я призадумалась. Конечно, я этого не выказала – свернула разговор опять на Филиппа и так далее… но чем дальше, тем больше меня точил изнутри червячок.

Сказав это, Вероника затушила сигарету и уставилась на Марину с выражением удовлетворения от выполненного долга на лице.

– Это все? – спросила Марина.

– Об этом разговоре – да.

Марина помолчала.