Писем не оказалось, но Войкович привез газеты – «Российскую», «Коммерсант» «Советский спорт» и «Коммуну», некогда орган обкома, а теперь как бы независимую газету, финансируемую областной думой. Всё это выписал загодя мой покойный дядя, когда не был покойным. Чего же боле?
Вот так, ложка за ложкой, и пообедали.
После чего прошли в курительно-охотничью комнату, оставив Анну Егоровну убирать столовый зал. Владимир Васильевич проверил, нет ли где пыли, раздвинул занавески, предварительно спросив нас, нужно ли, отпер дверь на террасу («сейчас плюс двадцать семь в тени, господа»), поставил бутылку бренди и два стакана (знак веры в благоразумие), и удалился, оставив нас наедине с газетами.
Газетами мы пока пренебрегли, курением тоже, и вышли на террасу, где ждали нас два светлых плетеных стула и светлый же плетеный же столик накрытый легкомысленной скатертью, а скатерть, чтобы не унёс ветерок, держали графин с водой и два стакана, чаша с яблоками и ножом для резки фруктов. От всего этого разило негой и отдыхом.
– Значит, ты теперь барин. Неоконченная пьеса для механического пианино, дворянское гнездо и всё такое… – медленно сказал Влад. Сказал и налил воды в графин. Виски мы оставили в доме. Не хотелось.
– Сам пока не понял. О наследстве узнал во вторник, сюда прибыл в среду, сегодня пятница. Не успел забуреть.
– Я слышал, наследство вещь канительная, вот так запросто не решается.
– Подготовительная работа была сделана заранее. Ещё при жизни дядюшки, быть может. Впрочем, поживём – увидим.
– И какие планы?
– Планы вызревают скоростными темпами, но не мгновенно. Изучаю ситуацию.
– Институт свой, поди, бросишь, не барское это дело?
– Как раз барское, только переведусь в Москву, Питер, а, может, Берлин. Если языки выучу. Но не сейчас, а через годик. Или через два.
– А почему обо мне вспомнил?
– А почему нет? Прежде я был во-первых, занят с утра до утра, во-вторых, жил жизнью российского студента. Приглашать погостить в хрущевку, а самому убегать то на работу, то на учебу, да и личная жизнь… Ни тебе комфорта, ни мне. А сейчас другое дело. Убегать не надо, учебы нет…
– А личная жизнь?
– А личная жизнь уезжает в Финляндию.
– Ну так не меня приглашай, а её! Порази великолепием, шампанским с омарами… тут есть омары?
– Раки, думаю, найдутся.
– Ну, хоть раки. И пиво. Ещё лучше. Покатай по окрестностям, искупай в озере – есть тут озеро? – устрой бал какой-нибудь, вон какие залы пустуют… Думаешь, устоит?
– Уверен. Она а – хочет учиться, бэ – хочет учиться в Европе, и вэ – у неё вполне обеспеченные родители. Местные красоты ей понравятся, положим, на неделю, на две. Опять же ты с чего начал? С вай-фая. Вот и она без Интернета – как лиса без хвоста. Так что две недели – максимальный срок. И вообще, не увиливай. Сам-то как?
– Сам я весь здесь. Как лист перед травой. Ну, что рассказывать. Про болезнь ты знаешь. Одна болезнь, а стоит дюжины. Злокачественное малокровие. Костный мозг кровь не вырабатывает. Ну, почти. Если бы совсем, я бы умер. Скажем так, моя боеспособность в хороший день – десять процентов от прошлого Влада. А в обычный – пять. А в плохой и вовсе с дивана не поднимаюсь, едва-едва до сортира добредаю.
– Живешь как? Денег хватает? Ну, не вообще, а на самое необходимое?
– Вот если бы я ногу потерял, то хватало бы. Нога что? Поставил протез, и скрипи, сколько на роду написано. Притом и работать можно понемножку, подмётки латать, к примеру. Или в киоске крадеными телефонами торговать. А у меня на лекарства все уходит, причем лекарства не те, что лечат, а те что не дают быстро умереть. Главное в лечении – пересадка костного мозга от очень близкого родственника. А я, как ты знаешь, сирота.
– А лекарства, их же бесплатно должны давать?
– Должны-то должны. Но не дают. Я сгоряча психанул, ругаться пошёл, нарвался на такого же психа. Тот мне папку с бумагами, где переписка с министерством. Губерния говорит, денег нет на важнейшие лекарства, без которых умрут, а Москва – ну, ты знаешь, “денег нет, но вы держитесь”. И отдельную, именную бумажку показал, в смысле – по моему случаю. Возможны поставки препарата в третьем квартале будущего года. Будущего – это восемнадцатого, Петро. И возможны, понимаешь. Возможно поставят, возможно нет. Назло Франции – препарат производят во Франции.
Но за деньги можно и у нас купить. Привезут. Цена выходит такая: за двухмесячную пенсию лекарств хватает ровно на четыре недели. А пить, есть, коммуналку платить? Так что на лекарства я забил. Один раз попробовал только. Четыре недели. Толку не почувствовал. Кто их знает, настоящие это лекарства, или фальшак. Так что проживу, сколько проживется. А там видно будет.
– Ты мне зубы-то не заговаривай. Колись до конца.
– Всегда-то ты, Петро, за два угла видеть умел.
– Никаких углов. Я видел прямо: шурин высадил тебя в общем-то совсем незнакомом месте и уехал. Обычно так не поступают.
