Признаюсь, я был этому рад. Иногда неопределенность лучше, чем определенность. Эву можно сравнить с пантерой. Держать Эву в полном подчинении я бы вряд ли сумел: кишка тонка. Во всяком случае, сейчас. А уничтожать Эву мне не хотелось, хотя здесь и сейчас, пожалуй, смог бы. Эва может стать сильным помощником, а сильные помощники мне очень нужны. Будут нужны, если я не сверну с дороги, вымощенной бурым, замешанным на крови кирпичом. Время ещё есть – свернуть. Уехать в Прагу, поступить в Карлов университет, выучиться на психолога и жить в хорошей квартире в хорошем квартале, разбирая проблемы хороших пациентов. И всю жизнь жалеть об упущенной возможности сделать что-то значимое не только для меня.
– Скажите, госпожа Эва, насколько широко поле вашей деятельности? Широко в буквальном смысле. Способны ли вы постоянно жить и работать в Москве или Санкт-Петербурге?
– Что вы подразумеваете под «жить и работать»?
– То же, что и вы.
– Тогда – однозначно нет, во всяком случае, не сейчас.
– В Каменке?
– Выезжать на день-другой смогу уже завтра.
– На день-другой?
– В зависимости от интенсивности работы.
– Интенсивность обещаю. А сроки… Завтра и решим.
– Тогда до завтра, Иван Петрович.
– До завтра, госпожа Эва.
Она сделала несколько бесшумных шагов и исчезла в ночи. Положим, не совсем исчезла, но посторонний наблюдатель, да вот хотя бы и я недельной давности, вряд ли бы её заметил.
Но я не недельной давности. Я всегда свеж. На этой земле.
Снился мне Нью-Йорк, но не сегодняшний, а послевоенный. Это я сразу понял. Как данность. Так и так, это послевоенный Нью-Йорк. Одна тысяча девятьсот сорок восьмой год. Ну, и детали – газеты в киосках, автомобили, одежда, поведение людей. Афроамериканцы – как чернозёмские обыватели в Грозном: вроде бы и равноправные граждане, и город замечательный, и порядок на улицах, и полиция на виду, но постоянно ждут подвоха, и поэтому ведут себя предельно осторожно, предупредительно и вежливо, и вообще стараются понапрасну глаз не мозолить. Это если умные, да.
Сам я иду по улице, название которой знаю, но во сне не упоминаю. Никаких небоскребов, хотя дома высокие – в восемь, в десять этажей. Выглядят роскошно: мрамор, стекло, медь блестит на солнце, швейцары у входа в форменной одежде. И автомобили непременно с шоферами, тоже в форменной одеждой.
Но я иду пешком. Не потому, что нет автомобиля, а просто от избытка чувств. И чувства те говорят, что я достиг степени богатства и уважения, когда можно позволить себе прихоти: пройтись пешком не спеша посреди рабочего дня, например. А работа что, работа налажена, мои помощники, заместители и компаньоны продолжают работать, создавать деньги. Я – банкир. Нет, не так – влиятельный член правления банка. Банк не первого десятка, и даже не второго. В конце третьего. Но это Америка, и что в Америке пистолет, в Европе, особенно послевоенной Европе – пушка, и денег через банк проходит столько, сколько не всякое европейское государство может представить.
Останавливаюсь у витрины магазина. Стекло – ни пылинки. За стеклом – книги. Роскошный книжный магазин. В отражении вижу улицу, вижу себя. По сравнению с Парижем я значительно похудел и даже, кажется, вырос, потому выгляжу моложе, хотя и прошло пять лет. Короткая стрижка, короткие усики, выправка придают мне вид бывшего военного, полковника или даже бригадного генерала. Одет неброско, но каждая деталь одежды говорит о богатстве и респектабельности. О старых деньгах. Одна трость на вид долларов двести стоит – тех долларов, одна тысяча девятьсот сорок восьмого года. На самом деле она много дороже: работа пражского мастера фон Хердера, начало девятнадцатого века, со спрятанным в трости клинком. Так, на всякий случай.
Э, да я не просто стою. Проверяюсь, нет ли за мной хвоста. Не сколько глазами, сколько ментально: не глядит ли кто на меня пристально, вблизи или издалека. На меня поглядывают, да, но поглядывают, как на обычного для этих мест прохожего. Состоятельный джентльмен в полном расцвете сил. Лет пятидесяти (если точно – пятидесяти шести, я-то знаю).
Захожу в магазин. Книг множество, но как-то им привольно. Не тесно. Прохожу в отдел книг по искусству. Российская предреволюционная живопись. Беру в руки том Малевича – большое, тяжелое издание, таким при случае и оглушить можно, и от малокалиберной пули защититься. От ножа – наверное.
Перелистываю.
Рядом со мной останавливается джентльмен помельче. И ростом, и вообще. Респектабельный, но не настолько. Не член правления банка, а служащий, даже не очень крупный. Но и не совсем уж мелкий. Может позволить время от времени купить книгу из дорогих. В общем, выглядит вполне к месту. В руках его том Кандинского. Тоже интересуется предреволюционным авангардом.
– Вижу, русское искусство интересует не меня одного, – как старший по общественному положению, начинаю разговор я.
