К вечеру Бен сам отыскал учителя и признался ему, что готов. Готов пройти дорогой Избранного и присягнуть Тьме, если это требуется для осуществления некоего высшего замысла. Он говорил искренне, однако Скайуокер понимал, что парень едва ли разумеет истинный смысл предстоящей жертвы, и идет на эту авантюру лишь в угоду своей — и его, Люка, — гордыне. Да еще потому, что не может больше сидеть под хрустальным куполом, которым окружила его забота учителя.
Впрочем, так ли важны человеческие мотивы, когда речь идет о том самом высоком замысле, картина которого зачастую и складывается из крохотных крупиц эгоистичных, недалеких поступков? По крайней мере, Люку оставалась радоваться тому, что Бен идет на жертву в той или иной мере сознательно — куда более сознательно, нежели Энакин.
— Не бери с собой вещей, — напутствовал он племянника. — Ни датапада, ни комлинка, ни одежды. Пусть твой новый учитель будет уверен, что ты сбежал тайком. Что в отчаянной спешке у тебя не было времени толком собраться.
В конечном счете юноша взял только световой меч и старую черную куртку — короткую, приталенную, с кожаными вставками на груди, надев которую, он вдруг показался Люку удивительно похожим на него самого — в тот день, когда тот добровольно сдался имперским солдатам на Эндоре в надежде на новую встречу с отцом. Подметив это сходство, Люк на мгновение задохнулся. Одежда светлой души, идущей на заклание.
Одинокий лес на пригорке вблизи Великого храма, бывшего когда-то одним из оплотов веры джедаев, а много позднее — главной базой Альянса повстанцев. Это место, на которое указал Верховный лидер своей добровольной жертве, и куда Люк уже затемно помог добраться Бену на спидербайке.
Сойдя на землю чуть в стороне от назначенного пункта, юноша сказал смущенно:
— Не рассказывайте ничего матери с отцом.
Родителям все равно не понять всей подоплеки случившегося. Пусть лучше думают, что их сын просто сбежал из-за своей обиды. По крайней мере, полагал Бен, их обоих — прежде не особо интересовавшихся его жизнью, — не должно опечалить и его исчезновение.
Люк обещал ему сохранить тайну. Во всяком случае, он тоже был уверен, что Лее лучше пока находиться в неведении. Их утренний разговор не имел свидетелей. Он был покрыт тенью тайны и назначен забвению. А то, что скрыто в тени, пожалуй, и должно там оставаться.
За спиной у Бена показались мерцающие, подобно звездам, желтые посадочные огни «Лямбды», которые Скайуокер знал слишком хорошо.
— Сохрани тебя Сила, — молвил Люк, сцепив зубы.
«Раз уж такова твоя судьба…»
Бен ничего не ответил. Он двинулся к пригорку.
Люк не видел того, как вышедшие из шаттла люди в черных одеждах окружили его племянника. Как легкое, едва уловимое взгляду мановение руки пронеслось в сантиметре от лица, оглушая Бена при помощи Силы и погружая его в беспамятство. И как похитители грубо подхватили его обмякшее тело, увлекая на корабль.
Только много позднее благодаря мыслям Рей Скайуокеру стало известно о том, как же произошло, что обман превратился в истину, а Бен сделался Кайло Реном — уже не в шутку, а на полном серьезе. Сноук взял штурмом крепость его сознания, стены которой — на поверку оказавшиеся довольно хрупкими, — не выдержали тяжелых ментальных ударов Темной стороны.
Тогда, в окутанном ночью явинском лесу Люк видел Бена в последний раз. Когда год спустя рыцари Рен уничтожили храм, Скайуокера в нем не было.
… — Теперь ты все знаешь, — молвил Люк, глядя в бархатные глаза сестры.
На какие-то мгновения Лея погрузилась в абсолютную тишину, раздавленная тем, что ей пришлось узнать. Она словно в самом деле перестала видеть и слышать — потому что не желала ни видеть, ни слышать ничего больше.
— Ты отдал врагу моего сына… — подытожила она с бледным, каменным лицом.
— Другого мне не оставалось, — сказал Люк, сам не замечая, что начал оправдываться, хотя прежде обещал себе не делать этого. — Иначе все было бы еще хуже. Нельзя спасти того, кто не желает быть спасенным.
— Ты сам отдал Бена Сноуку, — повторила Лея, словно не слыша его судорожных речей.
Люк заключил ее лицо между своих широких, грубоватых ладоней и заставил посмотреть на себя. Ненависть, злоба, отвращение — все что угодно, лишь бы ее взгляд пробудился. Лишь бы в нем не зияла пропасть безысходности.
— Я не прошу тебя простить меня, потому что не надеюсь на это. Я не заслужил твоего прощения, сестра. Ты доверила мне главное сокровище своей жизни — единственного сына; я не уберег его. Мне пришлось сделать то, что Бен однажды сделал бы и сам.
Лея, наконец, подглядела на него с выражением упрямой отрешенности, поджав тонкие свои губы.
— Ты мог остановить его.
Она не верила и не желала верить разглагольствованиям о цикличности жизни, или о тайном замысле Силы; о пути Избранного — о его смерти и воскрешении. Для нее важным было только одно: Люк не остановил Бена в роковой момент, а напротив, помог ему сбежать. Не подал руку, чтобы вытащить на свет, а подло подтолкнул его к бездне.
— Мой сын верил тебе. Во всяком случае, хотел верить. Но ты ему не помог.
