После этого муж закричал на нее то, что все свидетели услышали. «Истеричка! Истеричка! Истеричка!» – он со слезами, с кровью это выплюнул и сразу сел в такси, в первое, случайное из тех, что дежурили во дворе на парковке. Он уехал, а Лиза еще немного постояла.
В сумерках вечером с высоты пятого этажа никто ее лица не видел, и даже те свидетели, кто слышал голос, не смогли сказать, как она выглядела. Были слезы, не были, покраснела она или побледнела, замерзла она на ветру или ее кинуло в жар… Никто не знает, что страшного могло произойти за две минуты в ее сознании. Все говорят только о том, что видели: когда такси отъехало, Лиза упала на асфальт.
И сразу, сразу после этого полета начались вопросы. Как она могла? Как вообще такое могло случиться? И почему? Почему?..
А потому!
Потому что не надо стоять у открытых балконов! Не стоит курить у низких перил, нельзя подниматься на отвесные скалы и залезать на крышу тоже нельзя в тот момент, когда нервы могут подвести. Это обычное правило безопасности, почему-то его не вешают в таблички рядом с пожарным щитом. Нас учат с детства, как переходить дорогу, «налево – направо посмотри» – это мы запомнили. «Не стой на рельсах, а то получится Анна Каренина» – это тоже вошло в сознание, а по поводу высоты никто не предупредил. Каждый год в нашем городе разбивалось человек по двадцать, но нигде, ни в одной газете, не пропечатали: «Люди, пребывание вблизи открытых балконов в возбужденном состоянии опасно для вашей жизни».
О том, что Лиза в больнице, нам сообщила Чернушкина. Она вышла к доске, поднялась на кафедру, кутаясь в шарфик, как обычно зимой она кутала свои колючие плечи. «Ребята! Ребята! У меня объявление», – звала она, но мы не слушали, мы собирались домой и шумели. Чернушкина откашлялась и закричала громче: «Ребята! Наша Лиза в реанимации! Лиза в ре-а-ни-ма-ци-и!»
– Да! – Бражник ей это припомнил. – Ты залезла на кафедру! Вот скажи, почему ты всегда лезла на кафедру? Почему ты не могла просто у доски, у стола нормально сказать… Откуда у тебя этот поставленный голос?
– А потому что вы вечно орали! Вы не слушали мое объявление!
– Да ты задолбала всех своими объявлениями! Ты все время лезла на трибуну, и ведь какая упорная – ты влезла, и теперь тебя оттуда не снимешь!
– А ты вообще в курсе, что я звонила в больницу? Я волновалась! Спрашивала о состоянии… Я матери звонила! А вы все побежали жрать! Курить и жрать вы побежали…
Бражник потянул воротник на рубашке, ему было жарко, он хотел расстегнуться, и никак не мог ухватить маленькую пуговку. У Бражника выросли руки, я заметила: раньше его пальцы были тонкими и длинными, а теперь они большие и мягкие.
– Да, я купил котлету, – он вспоминал, – но я был в таком состоянии… Ты понимаешь, я был как под наркозом. Вот обкололи зуб, и я хожу и жду, когда наркоз закончится…
Я тоже купила котлету. И простой салат из капусты. Мы вместе с Аллочкой пошли в столовую и встали в очередь на раздачу. Где-то в центре зала я заметила темные очки, Синицкий еще не слышал новость, он спокойно обедал. Я двигала свой поднос на кассу и смотрела на серую стену. На стене висела табличка: «Выносить из столовой посуду строжайше запрещено».
13
Лиза пришла в себя через неделю. Врачи диагностировали перелом позвоночника, черепно-мозговые травмы и ушибы внутренних органов. Это были физические повреждения, их обнаружили при осмотре и с помощью медицинского оборудования. Интенсивность душевных страданий никто не измерял, в нашем городе для этого не было подходящих приборов. Я навещала Лизу через месяц, когда ее перевели в обычную палату. Мы были у нее в больнице вместе с Бражником, сидели рядом с ней на стульях у кровати, но тоже ничего не заметили.
Лиза улыбалась. Вся в бинтах, бледная до синевы, с чернотой вокруг глаз, наполовину парализованная – улыбалась. С ней были ее мама и сын, они как раз собирались уходить, ребенок вертелся у матери на руках, хотел к Лизе, и она улыбалась ему – не мне, не Бражнику.
Это была новая для меня улыбка, очень тихая, но очень мощная и глубокая. Мадонна в гипсе – такой она мне показалась, может быть потому, что раньше я никогда не видела Лизу рядом с сыном, я еще не знала, как меняются женщины, когда смотрят на своих детей.
Бражник принес ей книжку, свою же собственную, отпечатанную в факультетской типографии, на обложке была голая баба, на ней ничего не было, кроме шляпки со страусиным пером. Бражник сказал, что это жутко эротическая вещь и что Лиза обязательно должна ее прочитать.
– Как дела? – я не придумала ничего лучше, чтобы спросить.
– Нормально, – Лиза опять улыбнулась, теперь уже нам.
– Хорошо… – мы сказали и присели на стулья.
– Сегодня был священник, вчера – психиатр… – она рассказала, – я их отшила: «Ничего не помню. Умирать не буду. Заходите позже».
Я боялась, что Лиза спросит про Синицкого, но она не спросила. Сказала, что очень хочет погулять. На улице была настоящая весна, наступила резко, и нам пришлось переодеться из зимнего сразу в майки.