Девушка в кимоно притащила нам счет, и мы все вместе сделали такие рожи, как будто ничего… нормальный счетик. Чернушкина увидела сумму и сразу подтянулась, похлопала себя по животу, хотя никакого живота у нее нет, и вообще неизвестно, куда поместился ужин.
Бражник выкатил свой чемодан, я у него отклянчила зачем-то красную арафатку. Аллочка нарисовала губы. «Все-таки надеется, – я подумала, – толстеет, но надеется».
Мы вышли на улицу, дежурный китаец ударил в гонг так сильно, что где-то в парке за собором каркнула ворона. В конце квартала светились электронные вокзальные часы, издалека было видно: уже вечер.
Напротив ресторана остановилась машина, это была старая побитая «семерка» баклажан. Выскочил мужичок, быстро открыл капот, и оттуда вырвалось пламя. Мужик смотрел, как пылает его колымага, он поливал ее водой, а мы пошли себе спокойно, мы не спешили, шуршали по асфальту, но в душе каждый мечтал поскорее друг от друга избавиться. Что-что, а вот это я знаю точно.
Сначала поймали такси для Аллочки. Она торопилась, потому что утром ей снова в банк, она не знает, в чем пойти: то ли в красном, то ли в черном, красное нужно гладить, черное надоело. Аллочка снова перешла на банковский гундеж, когда все это объясняла. «Позванивай», – она сказала мне. «Да, да, конечно», – я ответила.
Избавившись от Аллочки, мы посадили Бражника на московский поезд. На прощанье он снова захотел посмотреть мой волшебный изумрудик. Я, в общем-то, была не против.
Тут же, на соседней платформе, стояла пригородная электричка. Маленькая старуха в красной спортивной шапке прыгала у дверей, она не могла закинуть ногу на ступеньку и ругалась.
– Ох, ешь твое налево! Что ж все ослепли? Иль никто не видит, что я старый человек? Мне восемьдесят четыре года! А он стоит и хоть бы хны! Зараза! Вот ведь зараза!
Это она к Бражнику, оказывается, обращалась. Он помог старушенции подняться в электричку и зашвырнул в тамбур ее пустую сумку на колесиках.
Когда он зашел в свой вагон, Чернушкина отправила ему воздушный поцелуй. Дежурный отмахнул флажком, и Бражник поехал далеко, далеко. Ту-ту! В ближайшие года три он про меня не вспомнит, я надеюсь.
Нам с Чернушкиной нужно было вернуться в город. В переход, где воняет осенней грязью и старыми «польтами», спускаться не хотелось, по рельсам, сами понимаете, опасно, «запрещается переходить пути в неположенном месте» – читать умеем. Поэтому мы поднялись на мост.
Чернушкина шагала по самой середине, и я за ней держалась подальше от перил. Перила старого воздушного моста показались мне ненадежными. Мало ли… Сколько лет уже этим перилам и сколько лет тому мосту? Чернушкина неспроста так быстро топает по центру, наверняка знает статистику аварийных обрушений.
Мы спускались быстро по разбитым ступенькам, нам было неприятно стоять наверху. Мы боимся высоты и сразу это замечаем друг за другом.
Чернушкина спросила, она не может не спросить:
– Когда у тебя это началось?
Я ответила, чего ж теперь стесняться:
– После Лизы.
– И у меня, – она сказала, – после Лизы. В лифт заходить боюсь. Квартиру купила на втором этаже. На пятом – нет, нервов не хватит, на балкон спокойно не выйдешь, белье не повесишь…
До парковки мы чешем молча и в гости, избави боже, не просимся и не зовем. Чернушкина щелкает брелком, ей отвечает белая пятерка БМВ. Я прыгаю в свой танк, мы делаем друг другу ручкой. Мы разъезжаемся и постараемся в ближайшие сто лет случайно не пересекаться.
У Матильды угнали машину. Новый красный «Мерседес» умыкнули среди бела дня. Она и покаталась-то на нем всего месяц – украли!
Событие было резонансное. Тем более, что еще не все друзья Матильды успели с ее «Мерседесом» сфотографироваться. Мы расстроились. С одной стороны, возмущала наглость похитителей, ведь машину угнали демонстративно, из ресторана, при всем народе. А с другой стороны, восхищало, как достойно Матильда со своим «Мерседесом» рассталась. Она не кричала, не рвала на себе платье, даже не пристрелила администратора, которому доверила ключи. Матильда хватанула бокал, налила до краев и сказала:
– Ну я теперь не за рулем… Значит, и мне немножко можно.
А самое обидное, что все уже собирались расходиться. Тамада объявил последний танец:
– Сегодня в день серебряной свадьбы наших любимых друзей, Матильды и Евгения, я благодарю всех! Наш вечер закончен, но пусть любовь наших дорогих Матильды и Евгения не кончается никогда!
Солист запел «Пусть тебе приснится Пальма де Майорка». Матильда вышла танцевать. Она приклонила голову мужу на плечо и смотрела на него влюбленными глазами. Как девочка, Матильда это умеет.
За ними выскочила молодая пара, рыжая в красном расстегивала на своем парне рубашку и кричала: «Я тоже хочу свадьбу! Я хочу себе еще одну свадьбу!» Мужчины в дальнем конце зала кричали: «Горька! Горька!». А «Мерседесик» в это время увели.