— Конечно, моя крошка, это очень весело. И я знаю, что ты большая умница; слушайся всегда мадемуазель Мазелинъ: она сдлаетъ изъ тебя хорошую, разумную двушку, которая составитъ счастье всхъ своихъ близкихъ.
Гортензія сла, нсколько сконфуженная; Ахиллъ и Филиппъ переглядывались между собою: имъ хотлось улизнуть до обда. Савенъ началъ опять свою воркотню.
— Это будетъ большое счастье, если изъ двочки выйдетъ толкъ, потому что ни мать ея, ни бабушка никуда не годны. Честь и слава мадемуазель Мазелинъ, если она уметъ хорошо воспитывать двочекъ; онъ непремнно скажетъ объ этомъ мадемуазель Рузеръ. Женщины должны быть прилежными и способными устраивать хорошую семейную жизнь.
Видя, что его жена забавляется съ двочкой и точно помолодла отъ радости, онъ грубо замтилъ ей, что не мшаетъ быть прилежне и работать.
Когда Маркъ сталъ прощаться, Савенъ опять заговорилъ о сын.
— Что-жъ вы мн ничего не посовтуете, господинъ Фроманъ? Что мн длать съ этимъ лнтяемъ? Не выхлопочете ли вы ему, при посредств господина Сальвана и Де-Баразера, какое-нибудь мстечко въ префектур?
— Отчего не попробовать. Я общаю вамъ поговорить съ господиномъ Сальваномъ.
Маркъ пошелъ домой, размышляя о результат своихъ посщеній. Онъ говорилъ съ тремя семьями бывшихъ учениковъ, и что онъ вынесъ изъ этихъ бесдъ? Дти Савена, Ахиллъ и Филиппъ, были, конечно, развите сыновей Долуара, Августа и Шарля, но эти, въ свою очередь, стояли ступенькой выше, чмъ низменный и легковрный Фердинандъ, сынъ крестьянина Бонгара. У Савеновъ онъ съ грустью познакомился съ упрямымъ невжествомъ отца, который ничему не научился и ничего не забылъ; дти его сдлали лишь небольшой шагъ на пути разума и логики. И этимъ ничтожнымъ результатомъ надо было удовольствоваться! Но какъ грустно увриться въ столь незначительныхъ успхахъ посл пятнадцатилтняго упорнаго труда! Маркъ невольно вздрогнулъ, представивъ себ, сколько еще предстоитъ неимоврныхъ усилій, чтобы разбудить умъ; сколько народныхъ учителей потребуется для постепеннаго просвщенія темныхъ массъ народа, для того, чтобы создать изъ приниженныхъ, лживыхъ, суеврныхъ людей — разумныхъ и свободныхъ гражданъ. Потребуется длинная смна поколній. Его мучили воспоминанія о несчастномъ Симон; его терзало сознаніе о невозможности быстро собрать благодатный урожай правды и справедливости, который заглушилъ бы плевелы общественной лживости и неразумнія. Онъ слишкомъ легкомысленно врилъ въ возможность такой жатвы въ ближайшемъ будущемъ. Сердце Марка сжималось отъ боли, когда онъ думалъ о Франціи, о бдной стран, порабощенной фанатизмомъ и невжествомъ. Вдругъ передъ нимъ мелькнулъ образъ Шарлотты, такой развитой, разумной, и надежда вновь проснулась въ его душ. Будущее принадлежитъ дтямъ; они своими крошечными ножонками сдлаютъ гигантскій шагъ впередъ, если имъ въ этомъ помогутъ сильные и просвщенные умы!
Почти у дверей своей школы Маркъ встртилъ госпожу Феру, и эта встрча еще сильне его разстроила. Бдная женщина шла съ узломъ готовой работы, которую она несла заказчикамъ. Старшая дочь ея умерла отъ тифа, посл продолжительныхъ мученій. Теперь госпожа Феру жила съ младшей, въ отвратительной конур, работая, не покладая рукъ, и все-жъ-таки и мать и дочь только что не умирали съ голоду.
Завидвъ Марка, госпожа Феру хотла улизнуть, стыдясь своего жалкаго вида, но онъ ее окликнулъ. Ея лицо не сохранило и слдовъ былой красоты, и вся наружность была жалкая, приниженная; она сгорбилась отъ преждевременной старости.
— Какъ поживаете, госпожа Феру? — спросилъ ее Маркъ. — Довольно ли у васъ работы?
Она сперва сконфузилась, но потомъ быстро оправилась.
— Дла плохи, господинъ Фроманъ: сколько мы ни работаемъ съ дочкой, до слпоты, мы все же не можемъ выработать больше двадцати пяти су въ день.
— А имла ли успхъ ваша просьба о пособіи, какъ вдовы учителя, которую вы подали въ префектуру?
— Намъ даже не отвтили, господинъ Фроманъ. А когда я наконецъ ршилась и отправилась туда лично, то меня чуть не задержали. Ко мн вышелъ красивый господинъ съ черной бородой и накричалъ на меня, говоря, какъ я смю попадаться на глаза людямъ посл того, какъ моего мужа, дезертира и бунтовщика, разстрляли, какъ бшеную собаку. Онъ меня такъ напугалъ, что я еще дрожала отъ страха недлю спустя.
Видя, что Маркъ потрясенъ ея словами, она продолжала:
— Они называютъ моего бднаго Феру бшеной собакой! Вдь вы знали его, когда онъ служилъ въ Морё. Онъ только и мечталъ о готовности жертвовать собою во имя братства и справедливости, и только вчная нищета и лишенія точно помутили его разсудокъ. Узжая, онъ сказалъ мн: «Франція погибаетъ въ рукахъ клерикаловъ, отравленная негодною прессою, по уши погруженная въ невжество и суеврія… ей никогда не выйти изъ этой грязи». И видите, господинъ Фроманъ, онъ былъ правъ.
— Нтъ, нтъ, госпожа Феру, онъ не былъ правъ, — горячо возразилъ Маркъ. — Никогда не слдуетъ отчаиваться въ своей родин!
Но она не слушала его и продолжала въ сильномъ волненіи:
