Госпожа Дюпаркъ пыталась было ее остановить въ самомъ начал ея рчи, но не смогла этого сдлать, пораженная торжественностью этой минуты, тронутая невольно послднимъ, предсмертнымъ крикомъ жертвы, въ душ которой, посл столькихъ лтъ рабской покорности, проснулось наконецъ живое чувство любви и справедливости; когда голосъ умирающей замолкъ, наступила минута томительнаго ожиданія; четыре женскихъ поколнія смотрли другъ на друга въ этой тсной комнатк, среди надвигающихся сумерекъ печальнаго осенняго дня. Вс четыре женскія фигуры имли между собою общее семейное сходство: он были высокаго роста, стройныя, съ рзко очерченнымъ профилемъ. Но черты лица госпожи Дюпаркъ выражали всю суровость ея характера; глубокія морщины избороздили ея щеки, и вся ея фигура носила отпечатокъ ея узкаго ханжества и мертвенной нетерпимости; ей минуло уже семьдесятъ восемь лтъ; госпож Бертеро было всего пятьдесятъ шесть лтъ; она была полне, изящне; ея блдное, печальное лицо носило слды извданнаго счастья, утрата котораго повергла ее въ безысходное горе. Рядомъ съ ними стояла Женевьева, дочь и внучка этихъ двухъ строгихъ женщинъ съ темными волосами и глазами; она унаслдовала отъ отца блокурые волосы, веселый нравъ и очаровательную, страстную натуру; несмотря на свои тридцать семь лтъ, эта женщина все еще была обворожительна; ея дочери Луиз было почти восемнадцать лтъ; ея волосы были темные и отливали золотомъ, какъ волосы Марка; у нея былъ также высокій лобъ отца, его свтлые, страстные глаза, въ которыхъ горла любовь къ истин. Постепенная эволюція замчалась и въ самомъ выраженіи лицъ: старуха Дюпаркъ всецло была рабой суеврнаго ханжества; и умъ, и тло ея были послушными орудіями въ рукахъ клерикаловъ; ея дочь сохранила вншнюю обрядность, но душа ея томилась и страдала, такъ какъ извдала земное блаженство; внyчка, несчастное, измученное существо, металась въ борьб между завтами прошлаго, внушеннаго ей мистическимъ воспитаніемъ, и счастьемъ истинной любви супруги и матери; она должна была употребить невроятныя усилія, чтобы окончательно высвободиться отъ тираніи прошлаго; наконецъ, послднею стояла правнучка, уже освобожденная отъ властнаго деспотизма католическаго духовенства, воспитанная согласно законамъ природы, подъ яркими лучами солнца, счастливая и мужественная.
Госпожа Бертеро продолжала медленнымъ и тихимъ голосомъ:
— Слушай, Женевьева, не оставайся здсь ни одного дня, какъ только меня не станетъ… Мое несчастье началось съ той минуты, какъ я потеряла твоего отца. Онъ обожалъ меня, и единственные годы, которые стоитъ вспоминать, это т, которые я провела съ нимъ, Я часто упрекала себя, что не сумла полне насладиться ими, такъ какъ не знала имъ цны, и поняла утраченное блаженство, только когда очутилась здсь, вдовой, лишенной любви, оторванной отъ всего свта… Ахъ, какой ледяной холодъ встртилъ меня въ этомъ дом! Я дрожала отъ мрака и могильной сырости и задыхалась здсь, благодаря своей глупой трусости, не смя даже открыть окно, чтобы подышать свжимъ воздухомъ…
Госпожа Дюпаркъ стояла неподвижно посреди комнаты и не ршалась прервать исповдь дочери. Это послднее горестное признаніе, однако, заставило ее выразить протестъ.
— Дочь моя, я не могу запретить теб говорить, но, по-моему, гораздо лучше позвать отца еодосія, если ты чувствуешь потребность облегчить себ душу покаяніемъ… Если ты не ршила принадлежать всецло Богу, зачмъ же ты искала пріюта въ моемъ дом? Ты знала, что здсь ты найдешь одного лишь Бога.
— Я исповдывалась и не отойду въ вчность, не исполнивъ своего долга по отношенію къ Богу, — продолжала умирающая, — потому что я принадлежу Ему всецло… Я такъ страдала, потерявъ своего мужа, что никогда не раскаивалась въ томъ, что искала здсь пріюта. Куда бы я пошла… я была такъ предана религіи, что во мн не могло зародиться желаніе искать счастья въ другомъ мст. Я жила такъ, какъ должна была жить… Но я вижу страданія своей дочери, которая еще свободна, у которой живъ мужъ, любящій ее до обожанія, и я не хочу, чтобы она повторила мою горькую судьбу и погребла бы себя заживо въ этомъ мрачномъ убжищ, гд я переживала свою медленную агонію. Ты слышишь меня, ты слышишь меня, моя дочь?
Она протянула свои блдныя, исхудалыя руки съ трогательною нжностью, и Женевьева, бросившись передъ нею на колни, была до того потрясена этимъ внезапнымъ проблескомъ любви на порог смерти, что не могла удержать рыданій.
— Мама, мама, — бормотала она сквозь слезы, — не мучь себя ради меня. Ты надрываешь мою душу заботами обо мн, когда мы вс здсь желаемъ одного — облегчить твои страданія и скрасить хоть немного твою жизнь, чтобы заставить тебя позабыть о своемъ гор.
Но госпожа Бертеро была охвачена все возрастающимъ волненіемъ. Она взяла голову Женевьевы въ свои дрожащія руки и заглянула ей глубоко въ глаза.
