Въ маленькомъ домик на углу улицы Капуциновъ, погруженномъ въ мрачное предчувствіе близкой кончины несчастной госпожи Бертеро, Женевьева переживала мучительный кризисъ, вызванный охватившими ее сомнніями. Они появились впервые подъ вліяніемъ отчета о дл Симона, когда замшанныя въ немъ духовныя лица выяснились передъ всю въ ихъ настоящемъ свт. Мало-по-малу къ ней вернулась способность критической оцнки лицъ и событій; выпускъ облигацій, устроенный капуцинами, произвелъ самое неблагопріятное впечатлніе на молодую женщину, и она съ ужасомъ подумала: неужели ей придется посвятить всю свою жизнь сообществу съ такими людьми? Она долго старалась побороть въ себ проблески критической оцнки, но ея здравый смыслъ постепенно расшатывалъ навязываемое ей слпое суевріе. Женевьева недаромъ прожила столько лтъ съ Маркомъ; если она разсталась съ нимъ, то это произошло подъ вліяніемъ несходства мнній о виновности Симона и благодаря вліянію бабушки, которая сумла пробудить въ ея душ воспоминанія о юныхъ религіозныхъ порывахъ. Женевьева стремилась къ идеальному религіозному врованію, и раскрытіе клерикальныхъ интригъ нанесло непоправимый ударъ этимъ врованіямъ. Кром того, она давно уже сознавала, что религія не можетъ заполнить жизни ея; испытавъ настоящую любовь и семейное счастье, ей трудно было отречься отъ радостей бытія. Все это понемногу подготовляло въ ней кризисъ, и послдній толчокъ въ этолъ направленіи ей дала ея мать, слдившая съ затаенною печалью за муками молодой женщины. Госпожа Бертеро когда-то сама извдала радости любви, и воспоминаніе о нихъ было единственною отрадой ея угнетеннаго существованія въ мрачномъ домик госпожи Дюпаркъ; ея жизнь была одна непрерывная агонія, которая теперь приближалась къ неизбжному концу. Она вся была погружена въ прошлое, и этимъ объяснялось ея полное безразличіе къ тому, что творилось вокругъ нея; только послднее время, при вид страданій дочери, ея нравственной борьбы между любовью къ мужу и семь и тираніей духовныхъ лицъ, она вышла изъ мрачнаго оцпеннія и почувствовала смлость на порог могилы возстать противъ мрачнаго деспотизма своей матери.
Госпожу Бертеро не страшила мысль о смерти; ее скоре радовала близость избавленія отъ столь безотраднаго существованія.
Чувствуя, какъ силы ее оставляли, она проникалась жалостью къ Женевьев, которую должна была оставить во власти неумолимой госпожи Дюпаркъ. Что станется съ несчастною дочерью, когда матери уже не будетъ, — какія ей предстоятъ мученія въ этомъ мрачномъ дом, гд заглушалось всякое стремленіе къ жизни и гд она сама такъ ужасно страдала? Ее угнетала мысль, что она исчезнетъ, не успвъ ничего сдлать, чтобы спасти дочь и вернуть ей здоровье и счастье. Наконецъ она ршилась заговорить, съ трудомъ подыскивая слова и стараясь побороть свою слабость, и высказать съ ясностью то, что накопилось у нея на душ.
Случилось это въ тихій, дождливый сентябрьскій вечеръ. Наступали сумерки, и комната, въ которой лежала госпожа Бертеро, обставленная съ монашескою простотою, понелногу наполнялась блдными тнями надвигающейся ночи. Больная полулежала на кушетк, поддерживаемая подушками; лицо ея, окаймленное блыми прядями волосъ, совершенно выцвло и потеряло всякое выраженіе отъ той пустоты жизни, въ которой она вращалась. Женевьева сидла около нея въ глубокомъ кресл и держала въ рукахъ чашку съ молокомъ, единственную пищу, которую больная еще могла принимать. Въ дом царила могильная тишина; вечерній благовстъ въ сосдней часовн Капуциновъ только что замеръ на пустынной площади передъ домомъ.
— Милая моя дочь, — медленно проговорила госпожа Бертеро своимъ ослабвшимъ голосомъ, — мы теперь одн съ тобою, и я прошу, выслушай меня: мн надо многое сказать теб, а времени осталось слишкомъ мало.
Женевьева хотла остановить ее, боясь, что такое усиліе будетъ пагубно для больной, но она невольно замолкла передъ ршительнымъ движеніемъ больной и только спросила:
— Мама, ты хочешь говорить со мною наедин? Отослать Луизу?
Госпожа Бертера съ минуту колебалась. Она обратила свой взоръ на молодую двушку, такую стройную и красивую, съ отважнымъ взглядомъ прекрасныхъ глазъ, которые смотрли на нее съ такимъ искреннимъ участіемъ, и пробормотала:
— Нтъ, пусть Луиза останется здсь. Ей семнадцать лтъ: она должна знать. Дорогая крошка, приди, сядь здсь у моихъ ногъ.
Когда молодая двушка исполнила ея желаніе, больная взяла ее за руку и продолжала:
— Я знаю, что ты — благоразумная и мужественная, а если я прежде и осуждала тебя, то теперь вполн одобряю твою искренность… Видишь ли, приближаясь къ смерти, я врю и преклоняюсь одной доброт.
Она замолкла, какъ бы собираясь съ мыслями, и обернулась къ открытому окну, въ которое виднлось срое, монотонное небо; оно какъ бы служило отраженіемъ всей ея безрадостной, лишенной солнца, жизни въ этомъ дом. Затмъ ея взглядъ остановился на дочери съ выраженіемъ безконечной нжности и любви.
