— Нтъ, нтъ, слушай меня… для меня не можетъ быть большей радости, передъ кончиной, какъ увренность въ томъ, что ты уйдешь отсюда и не будешь подобно мн влачить здсь жалкое существованіе заживо погребенной. Не откажи мн въ этомъ успокоеніи, не дай мн умереть безъ ршительнаго общанія. Слушай, я буду повторять свою просьбу до тхъ поръ, пока послднія силы не покинутъ меня. Спасайся отъ этого дома лжи, вернись къ покинутому очагу, къ любящему мужу. Верни ему дтей, и любите другъ друга всмъ существомъ своимъ. Въ этой любви жизнь, истина и счастье… Прошу тебя, дочь моя, общай мн, поклянись, что ты повинуешься моему желанію…
Когда Женевьева, потрясенная этой сценой, не могла ей отвтить, такъ какъ рыданія душили ее, больная обратилась къ Луиз, которая, тоже взволнованная до глубины души, опустилась на колни рядомъ съ матерью, по другую сторону кушетки.
— Помоги мн, моя дорогая внучка; я знаю твои убжденія; я видла, какъ ты вс силы употребляешь на то, чтобы вернуть свою мать въ домъ своего отца. Ты — маленькая фея и очень разумная особа, которая много помогала тому, чтобы между нами сохранился хоть призракъ мира… Слушай, твоя мать должна общать мн,- не такъ ли? Скажи ей, чтобы она доставила мн великую радость и согласилась вновь сдлаться счастливой!
Луиза схватила руки больной и, покрывая ихъ горячими поцлуями, шептала:
— Бабушка, дорогая бабушка! Какъ ты добра, и какъ я тебя люблю! Мама запомнитъ твое послднее желаніе; она провритъ свое сердце и поступитъ такъ, какъ оно ей подскажетъ.
Госпожа Дюпаркъ все время стояла, какъ статуя, не проронивъ ни слова, только глаза ея сверкали гнвомъ на застывшемъ лиц. И гнвъ этотъ все возрасталъ по мр того, какъ она сдерживала себя, чтобы не оскорбить умирающую. Наконецъ она заворчала глухимъ голосомъ:
— Да замолчите же вы наконецъ! Вы вс — несчастныя еретички, оскорбляющія Бога, и обречены на пламя ада… Молчите, — я не хочу слышать больше ни единаго слова! Разв я здсь — не старшая, не хозяйка? Ты, дочь моя, обезумла отъ болзни и не знаешь, что говоришь; ты, внучка, бснуешься потому, что въ тебя вселился сатана, и ты до сихъ поръ не могла изгнать его, несмотря на покаяніе и молитву; а ты, моя правнучка, тоже готова идти на погибель, но я надюсь еще расправиться съ тобою, какъ слдуетъ, когда у меня руки будутъ развязаны… Молчите, мои дти, обязанныя мн своимъ существованіемъ! Я приказываю, и вы сотворите смертный грхъ, если не послушаетесь меня.
Она точно выросла отъ волненія и, торжественно протянувъ руки, говорила суровую рчь отъ имени своего Бога, призывая Его гнвъ и кару. Но ея дочь, чувствуя, что подступающая смерть уже освободила ее отъ земныхъ узъ, продолжала, несмотря на запрещеніе:
— Вотъ уже боле двадцати лтъ, какъ я повиновалась теб, мать, какъ я молчала и таила свои страданія, и еслибы не насталъ мой смертный часъ, я бы еще, быть можетъ, продолжала молчать по слабости и малодушію… Но теперь я хочу говорить… Все, что я выстрадала, все, что осталось невысказаннымъ, мучило бы меня въ могил, и я не хочу умереть съ этою ужасною тяжестью на сердц. Что бы ты ни говорила, я буду повторять свою предсмертную просьбу… О дочь моя, умоляю тебя, общай, общай мн!
Тогда госпожа Дюпаркъ, вн себя отъ гнва, строго сказала внучк:
— Женевьева, я, твоя бабушка, запрещаю теб говорить.
Луиза, видя отчаяніе матери, которая рыдала, зарывшись головою въ одяло, переживая самую мучительную борьбу и точно изнемогая отъ ужаснаго потрясенія, ршилась возразить старух очень вжливо, но ршительно:
— Бабушка такъ больна: ее надо пожалть. Мама тоже очень страдаетъ, и разстраивать ее слишкомъ жестоко… Не лучше ли, чтобы всякій изъ насъ поступалъ такъ, какъ ему велитъ совсть…
Женевьеву тронула до глубины души мужественная кротость дочери; она горячо принялась цловать умирающую и успокаивала ее нжной лаской:
— Мама, мама, будь спокойна! — говорила она ей, — я не хочу, чтобы изъ-за меня ты страдала хотя одну лишнюю минуту… Я общаю сдлать все, что подскажетъ моя любовь къ теб… Да, да, ты права: вся правда нашей жизни только въ томъ, чтобы любить и быть доброй.
Лицо госпожи Бертеро прояснилось отъ радостнаго умиленія; она обняла дочь и внучку и, усталая, откинулась на спинку кушетки. Наступилъ вечеръ; небо прояснилось, и комната слабо освщалась звздами, которыя зажглись на потемнвшемъ небосклон; на площади Капуциновъ царила все та же мертвая тишина, только откуда-то издалека доносился веселый смхъ ребенка. И среди этой полной тишины, среди возвышеннаго, примиряющаго настроенія, которое оснило больную и склоненныхъ около нея любящихъ женскихъ фигуръ, снова раздался суровый, рзкій голосъ упрямой старухи, неспособной проникнуться даже умильнымъ трепетомъ этой трогательной минуты.
— Я отрекаюсь отъ васъ — отъ тебя, моя дочь, отъ тебя, внучка и правнучка. Подталкивая одна другую, вы теряете разсудокъ и обрекаете себя на вчную погибель. Господь отречется отъ васъ, какъ я отъ васъ отрекаюсь!
