Въ слдующій четвергъ Маркъ отправился въ Мальбуа, и тамъ ему снова повстрчалась та мрачная фигура, о которой онъ думалъ все время, подозрвая, что встртилъ никого иного, какъ брата Горгія. На этотъ разъ его сомннія подтвердились. Переходя по пустынной площади Капуциновъ, онъ увидлъ высокаго, худощаваго мужчину, стоявшаго въ глубокой задумчивости передъ школой братьевъ. Маркъ сейчасъ же узналъ въ немъ того самаго человка, котораго видлъ мсяцъ тому назадъ на углу Большой улицы въ бесд съ Полидоромъ. На этотъ разъ онъ узналъ его: что былъ никто иной, какъ братъ Горгій, въ старомъ, засаленномъ сюртук, постарвшій, съ измученнымъ лицомъ, на которомъ еще больше выдавался его громадный носъ хищной птицы. Дельбо, значитъ, не ошибся: братъ Горгій пріхалъ въ Мальбуа и бродилъ по городу, вроятно, уже нсколько недль.
Погруженный въ воспоминанія посреди пустынной площади, братъ Горгій, однако, почувствовалъ, вроятно, устремленный на него взглядъ и, повернувъ голову, уставился на Марка. Онъ тоже, вроятно, узналъ его, но не пытался скрыться, а улыбнулся кривою, жестокою улыбкой, которая обнаружила рядъ длинныхъ, волчьихъ зубовъ, и, спокойно обращаясь къ нему, сказалъ, указывая на стны разрушившейся школы братьевъ:
— А что, господинъ Фроманъ, — васъ, вроятно, радуетъ видъ этой школы… Я, откровенно говоря, готовъ поджечь ее, чтобы стереть съ лица земли.
Маркъ, ошеломленный тмъ, что этотъ разбойникъ и бродяга осмлился заговорить съ нимъ, молчалъ, содрогаясь отъ ужаса. Братъ Горгій продолжалъ, все съ той же отвратительной улыбкой:
— Вы удивлены, что я заговорилъ съ вами? Вы — мой злйшій врагъ. Но у меня нтъ къ вамъ ненависти. Вы были правы, вы боролись за свои идеи. Кого я ненавижу и кого готовъ преслдовать до могилы, такъ это моихъ начальниковъ, моихъ братьевъ, которые должны были спасти меня, а на мсто того бросили на произволъ судьбы, выгнали на улицу и предоставили мн на свобод умирать съ голоду. Они виноваты во всхъ несчастіяхъ, которыя обрушились на церковь и на эту школу, и сердце мое переполнено злобой и ненавистью.
Въ это время дв старыя женщины показались на площади, а изъ дверей часовни вышелъ монахъ; братъ Горгій боязливо оглянулся и, подойдя въ Марку, сказалъ вполголоса:
— Слушайте, господинъ Фроманъ, меня давно томитъ желаніе поговорить съ вами. У меня есть много интереснаго, что я хочу сообщить вамъ. Если вы позволите, я какъ-нибудь вечеркомъ пройду въ Жонвиль.
Онъ удалился, не дождавшись отвта Марка. Послдній никому не сказалъ ни слова объ этой странной встрч; одной лишь Женевьев онъ сообщилъ о желаніи брата Горгія зайти къ нему, и она этимъ очень встревожилась. Они ршили не принимать его у себя, боясь попасти въ какую-нибудь коварную ловушку, запутаться въ интригу, которая впослдствіи могла имъ очень повредить. Этотъ человкъ всегда лгалъ; онъ и теперь не скажетъ правды: поэтому его признанія не помогутъ раскрытію истины. Прошли мсяцы, и онъ не показывался. Маркъ сперва внимательно прислушивался къ каждому шороху, ршивъ не отворять ему дверей, но затмъ мало-по-малу началъ волноваться и жалть, что онъ не приходитъ. Онъ задавалъ себ вопросъ, какого рода могли бытъ его сообщенія, и мучился надъ этою задачею. Почему бы не принять его? — думалъ онъ. Еслибы даже брать Горгій не сообщилъ ничего необыкновеннаго, ему все-таки не мшало поближе приглядться къ этому человку. И онъ началъ поджидать его, досадуя, что это свиданіе такъ долго откладывается.
Наконецъ въ темный зимній вечеръ, когда дождь хлесталъ въ окна, братъ Горгій постучался въ дверь; его окутывалъ длинный плащъ, съ котораго струилась вода. Снявъ съ него промокшую одежду, Маркъ пригласилъ его въ классъ, гд топилась печка. Керосиновая лампочка скудно освщала большую комнату, безмолвную, углы которой терялись во мрак. За дверью Женевьева, охваченная невольнымъ страхомъ, прислушивалась къ тому, что происходило въ комнат, боясь, какъ бы пришелецъ не покусился на ея мужа.
Братъ Горгій сейчасъ же возобновилъ разговоръ, начатый на площади Капуциновъ, какъ будто они разстались всего нсколько часовъ тому назадъ.
— Видите ли, господинъ Фроманъ, церковь погибаетъ, потому что теперь нтъ тхъ суровыхъ, непреклонныхъ людей, которые наполняли ужасомъ сердца врующихъ и держали ихъ въ своей власти… Что могутъ сдлать ныншніе люди? Они вс трусы и глупцы.
Онъ перебралъ всхъ своихъ начальниковъ, никому не давая пощады. Епископъ Бержеро недавно умеръ, восьмидесяти семи лтъ; этотъ несчастный всегда колебался и медлилъ, поэтому ему не удалось отдлиться отъ Рима и основать во Франціи самостоятельную церковь. Съ особенною ненавистью онъ обрушился на аббата Кандьё, осмлившагося сомнваться въ виновности Симона; онъ первый подрывалъ престижъ церкви, ополчившись противъ монаховъ часовни Капуциновъ, называя ихъ жалкими торгашами. Что касается его замстителя, аббата Кокара, то этотъ, хотя и суровый человкъ, по мннію брата Горгія, былъ лишь неспособный глупецъ.
Маркъ слушалъ его, не перебивая, но когда тотъ обрушился на аббата Кандьё, онъ не могъ не замтить ему:
