— Вы не знаете этого человка, — въ васъ говоритъ слпая злоба и ненависть… Онъ первый понялъ, какой ударъ религіи наносили капуцины, открыто становясь на сторону неправды и несправедливости. Онъ говорилъ, что религія должна проповдывать истину и справедливость, равенство и добро, поддерживать слабыхъ и несчастныхъ страдальцевъ. Между тмъ она открыто заступалась за лживыхъ, недостойныхъ преслдователей Симона, и когда правда обнаружилась, ея приверженцы должны были обратиться въ ея враговъ. Истина всегда восторжествуетъ, какъ бы не хлопотали люди о ея погибели… Да, аббатъ Кандьё все это предвидлъ, и онъ покинулъ свое мсто не изъ трусости, но оттого, что сердце его обливалось кровью, и онъ до сихъ поръ оплакиваетъ свою поруганную вру.
Горгій махнулъ рукой, объявивъ, что онъ не желаетъ вступать въ споръ. Глаза его горли, и вся его фигура дрожала отъ волненія; онъ почти не слушалъ словъ Марка.
— Хороню! Хорошо! Я высказываю свое мнніе и не принуждаю васъ соглашаться со мною. Но есть еще другія личности, которыхъ вы не будете, надюсь, защищать, — напримръ, отецъ еодосій?
И онъ продолжалъ свою обличительную рчь, обрушиваясь со страшной злобой на главу капуциновъ. Онъ не осуждалъ его за чудеса Аитонія Падуанскаго, нтъ, — онъ самъ врилъ и ждалъ чуда, но онъ его ненавидлъ за то, что тотъ собиралъ деньги и не удлялъ ни гроша другимъ служителямъ алтаря, оставляя ихъ въ нищет умирать голодною смертью. Онъ отказалъ въ помощи ему, Горгію, въ такую минуту, когда какіе-нибудь десять франковъ могли его спасти. Вс его покинули, вс! Не только этотъ ненасытный отецъ еодосій, который награбилъ себ большое состояніе, но и другой, главный руководитель клерикаловъ, отецъ Крабо! Ахъ, этотъ ужасный отецъ Крабо! Онъ когда-то служилъ ему, ползалъ передъ нимъ на колняхъ, готовый изъ преданности на всякое преступленіе. Онъ считалъ это всемогущимъ господиномъ, мудрымъ и храбрымъ, который суметъ побдить весь міръ. Подъ его защитой онъ не боялся ничего и разсчитывалъ, что нтъ такого самаго запутаннаго дла, которое бы ему не удалось повернуть по своему желанію. И что же, этотъ самый отецъ Крабо теперь отказался отъ него, оставилъ его безъ помощи, безъ куска хлба, безъ крова. Онъ поступилъ еще хуже: онъ толкалъ его на погибель, готовъ былъ утопить, какъ опаснаго соучастника преступленій, отъ котораго надо отдлаться. Впрочемъ, онъ всегда былъ отъявленнымъ эгоистомъ, безсердечнымъ чудовищемъ!.Разв онъ не погубилъ отца Филибена, умершаго недавно въ Италіи, въ монастыр, гд его держали, какъ въ темниц. Отецъ Филибенъ былъ герой и сдлался жалкою жертвою, искупившей чужую вину. Другимъ такимъ же несчастнымъ орудіемъ отца Крабо былъ братъ Фульгентій, правда, глупый до идіотизма, но искренній и преданный человкъ, котораго, однако, смели съ лица земли; никому не было извстно, живъ ли онъ и куда его запрятали. Разв такая жестокость и несправедливость не возмутительны? Неужели онъ не боится, что наконецъ найдется человкъ, который, потерявъ терпніе, въ свою очередь ополчится на него и раскроетъ вс его дянія?
— Да, да, — воскликнулъ Горгій, — поврьте, что подъ его важнымъ и гордымъ видомъ скрывается полнйшая пустота. Онъ не понимаетъ, что, обращаясь со мною такъ безцеремонно, самъ подготовляетъ теб серьезныя непріятности. Но… пустъ онъ остерегается! Если я заговорю…
Онъ не докончилъ, потому что Маркъ перебилъ его:
— Что же вы скажете?
— Ничего. Это наши личныя дда, и я скажу о нихъ лишь исповднику.
Затмъ онъ продолжалъ:
— Вы знаете, конечно, что теперь школой братьевъ тоже управляетъ его креатура, братъ Іоахимъ; онъ занялъ мсто брата Фульгентія. Это страшный лицемръ, ловкій и хитрый льстецъ, воображающій, что свершаетъ ни всть какой подвигъ тмъ, что пересталъ дергать за уши этихъ негодныхъ мальчишекъ, и вы сами видите прекрасные результаты. Школу скоро закроютъ за недостаткомъ учениковъ. Надо, какъ слдуетъ, наказывать всхъ этихъ сорванцовъ, тогда они почувствуютъ къ вамъ уваженіе. Хотите знать мое мнніе: во всемъ округ есть только одинъ достойный кюрэ — это аббатъ Коньясъ. Онъ, по крайней мр, какъ слдуетъ ведетъ борьбу и побиваетъ каменьями неврующихъ. Онъ — настоящій праведникъ, и еслибы побольше такихъ людей, дла обстояли бы совсмъ иначе.
Горгій поднялъ об руки и потрясалъ въ воздух сжатыми кулаками. Его суровая, дикая фигура, полная ненависти, какъ-то совсмъ не подходила къ этой мирной классной комнат, освщенной лампой, гд никто никогда не слыхалъ такихъ жестокихъ и гнвныхъ рчей. Наступило молчаніе; слышенъ былъ только шумъ дождя, который хлесталъ въ окна.
— Мн кажется, что Богъ покинулъ и васъ, какъ и вашихъ начальниковъ, — замтилъ Маркъ не безъ нкоторой ироніи.
Братъ Горгій бросилъ взглядъ на свою жалкую одежду, на свои худыя руки и опустилъ голову.
