Хотя Маркъ относился очень скептически къ предполагаемымъ показаніямъ Горгія, увренный въ томъ, что ему придется услышать лишь какія-нибудь лживыя выдумки, онъ все же невольно вздрогнулъ и выпрямился, охваченный ужасомъ. Горгій успокоилъ его движеніемъ руки.
— Да, я входилъ или, врне, облокотился на подоконникъ со стороны улицы, около половины одиннадцатаго, до совершенія преступленія. Объ этомъ я и хочу вамъ разсказать, чтобы успокоить свою совсть… Въ тотъ вечеръ я предложилъ отвести Полидора къ его отцу посл окончанія службы въ часовн; ночь была темная, и ребенка боялись отпустить одного. Изъ часовни мы вышли въ десять минутъ одиннадцатаго; десять минутъ я шелъ съ Полидоромъ до хижины его отца, десять минутъ обратно, — и такъ время подходило къ половин одиннадцатаго… проходя мимо школы по пустынной площади, я удивился, увидвъ свтъ въ окн Зефирена, которое къ тому же было открыто настежь. Я подошелъ къ окну и заглянулъ въ комнату: ребенокъ стоялъ раздтымъ и прибиралъ картинки духовнаго содержанія, которыя были разбросаны по столу; я побранилъ его за то, что онъ не закрылъ окна, которое находилось въ уровень съ улицей, такъ что каждый прохожій могъ въ него вскочить; мальчикъ, смясь, объяснилъ мн, что ему жарко: ночь была очень душная, приближалась гроза, какъ вы, вроятно, помните… Я посовтовалъ ему поскоре лечь спать и уже хотлъ отойти отъ окна, какъ увидлъ на стол, между картинками, пропись изъ школы братьевъ, изъ моего класса, со штемпелемъ школы и моею подписью; я началъ его бранить за то, что онъ принесъ домой пропись, такъ какъ въ нашей школ запрещали уносить что-либо домой, книги или прописи. Зефиренъ покраснлъ и сталъ просить у меня прощенія, извиняясь тмъ, что онъ хотлъ окончить дома заданный урокъ каллиграфіи. Онъ упросилъ меня оставить у него пропись до слдующаго дня и общалъ принести ее на другое утро и отдать мн въ руки… Онъ закрылъ окно, а я ушелъ. Вотъ вся правда! Клянусь передъ Богомъ, такъ оно и было.
Маркъ усплъ совершенно овладть собою. Онъ смотрлъ на Горгія, не сводя глазъ, и ничмъ не выдалъ своихъ впечатлній.
— Вы уврены въ томъ, что онъ затворилъ за вами окно?
— Да, увренъ; я самъ слышалъ, какъ онъ закрылъ внутреннія ставни.
— Слдовательно, вы убждены въ томъ, что виновникъ преступленія — Симонъ, такъ какъ, кром него, никто не могъ войти въ домъ? Вы полагаете, что Симонъ посл преступленія снова открылъ окно, съ тою цлью, чтобы подозрніе пало на какого-нибудь случайнаго бродягу?
— Да, по моему мннію преступленіе совершилъ Симонъ. Впрочемъ, остается еще одно предположеніе: Зефиренъ самъ могъ открыть окно, задыхаясь отъ жары, посл того какъ я ушелъ.
Маркъ не выказалъ никакого волненія при этомъ предположеніи, которое давало поводъ къ новымъ догадкамъ. Онъ только пожалъ плечами, потому что понялъ сразу, что сообщенія брата Горгія не имютъ никакого существеннаго значенія, разъ онъ продолжалъ обвинять другого человка, выгораживая себя. Впрочемъ, среди этого сплетенія правды и лжи можно было хотя отчасти выяснить кое-какія подробности, и Маркъ ршилъ этимъ воспользоваться.
— Отчего же вы не сказали всю правду на суд? Этимъ вы могли предотвратить большое несчастье.
— Отчего я не сказалъ всю правду? Да потому, что я себя напрасно бы погубилъ. Я былъ слишкомъ убжденъ въ виновности Симона, и этимъ объясняется мое молчаніе… Кром того, повторяю вамъ, я видлъ пропись на стол.
— Теперь вы сознаетесь въ томъ, что эта пропись — изъ вашей школы, съ вашимъ штемпелемъ и подписью, — однако, было время, когда вы говорили совсмъ другое.
— Къ сожалнію, да, но этому виною отецъ Крабо и его сподвижники: они приказали мн разсказать цлую исторію, совершенно неправдоподобную, для того, чтобы поддержать показаніе этихъ дураковъ экспертовъ… Я готовъ былъ сейчасъ же объявить о подлинности штемпеля и прописи. Вдь это было такъ очевидно. Но мн приходилось поневол подчиниться ихъ требованіямъ и повторять то, что они мн приказали, подъ страхомъ попасть въ обвиняемые; они бы отъ меня отказались… Вы сами знаете, какъ они возмутились и какія обрушили на меня проклятія, когда я признался до пересмотра дла въ Розан, что пропись принадлежала школ братьевъ и носила мои иниціалы. Имъ хотлось, во что бы то ни стало, спасти отца Филибена, а также и себя отъ малйшаго подозрнія, — оттого они и до сихъ поръ не простили мн, что я пересталъ давать ложныя показанія.
Маркъ замтилъ, какъ бы размышляя вслухъ:
— Однако, появленіе прописи на стол Зефирена все-жъ-таки нсколько невроятно.
— Почему? Разв не случалось иногда, что дти уносили съ собою прописи? Вспомните Виктора Милома: онъ также принесъ домой пропись, и по этому факту вы начали догадываться о томъ, какъ было дло… Неужели вы все еще продолжаете подозрвать меня и воображаете, что я разгуливалъ по городу съ прописью въ карман?
