Онъ проговорилъ эти слова съ такимъ злобнымъ нахальствомъ, причемъ ротъ его совершенно перекосился на бокъ, что Маркъ былъ невольно озадаченъ. При его полной увренности, что убійцей Зефирена былъ никто иной, какъ братъ Горгій, онъ всегда задумывался надъ тмъ, какимъ образомъ ему подвернулась подъ руку эта пропись. Было сомнительно, чтобы пропись находилась въ карман монаха; онъ самъ упорно отрицалъ эту возможность. Откуда же она взялась? Какимъ образомъ она очутилась смятой вмст съ номеромъ газеты «Маленькій Бомонецъ»? Еслибы Марку удалось проникнуть въ эту тайну, все объяснилось бы какъ нельзя лучше, и дло сразу становилось понятнымъ. Чтобы скрыть свою досаду, Маркъ попробовалъ озадачить Горгія неожиданнымъ вопросомъ:
— Да вдь вамъ и не надо было имть пропись въ карман, разъ вы сами утверждаете, что видли ее на стол.
Братъ Горгій вскочилъ со своего мста, какъ будто раздосадованный тмъ, что разговоръ принимаетъ нежелательное ему направленіе. Онъ, вроятно, ршилъ прекратить этотъ непріятный споръ.
— Ну да, на стол. Я видлъ пропись на стол. Мн незачмъ скрывать это обстоятельство. Представьте себ, что я дйствительно виновникъ преступленія, — съ какой же стати я бы далъ вамъ въ руки такое орудіе противъ себя? Не правда ли? Но дло объясняется очень просто. Если газета была у меня въ карман, то и пропись должна была быть тамъ же. Докажите, что она была именно въ карман, иначе вы не имете противъ меня солидной улики… А пропись не была у меня въ карман, потому что я видлъ ее на стол,- клянусь въ томъ именемъ Бога.
Онъ подошелъ къ Марку и выкрикивалъ ему послднія слова прямо въ лицо, съ вызывающею наглостью; его сбивчивыя показанія съ трудомъ прикрывали истинные факты, и онъ долженъ былъ видть передъ собою въ эту минуту все происшествіе, со всми ужасными, демоническими подробностями.
Маркъ, убдившись, что онъ не добьется отъ него правды, ршилъ прекратить эти мучительные переговоры.
— Послушайте, — сказалъ онъ, — почему вы полагаете, что я долженъ врить вашимъ словамъ?… Вы теперь разсказываете уже третью версію того же самаго происшествія. Сперва ваши показанія совпадали съ обвинительнымъ актомъ; вы говорили, что подпись принадлежитъ свтской школ, что на ней нтъ ни вашего штемпеля, ни подписи, и что Симонъ поддлалъ ихъ. Затмъ, когда былъ найденъ оторванный уголокъ, спрятанный въ бумагахъ отца Филибена, вы уже не могли опираться на безсмысленныя показанія экспертовъ и признали подлинность штемпеля и подписи, утверждая, что пропись принадлежитъ вашей школ. Наконецъ, сегодня, неизвстно, по какому побужденію, вы длаете еще новое признаніе и разсказываете о томъ, что видли Зефирена въ его комнат, за нсколько минутъ до совершенія преступленія; пропись лежала на стол, и вы упрекали его за то, что онъ унесъ ее изъ школы; затмъ вы ушли, а онъ заперъ ставни… Разсудите сами, я не имю никакого основанія врить въ то, что эта послдняя версія дйствительно соотвтствуетъ истин, и я буду ждать, пока раскроется вся правда, во всхъ ея подробностяхъ.
Братъ Горгій, возбужденно шагавшій изъ угла въ уголъ, вдругъ остановился посреди залы и съ трагическимъ видомъ уставился на Марка, лицо его подергивалось, глаза свирпо блуждали; наконецъ онъ отвтилъ, принявъ ироническій тонъ:
— Какъ вамъ будетъ угодно, господинъ Фроманъ! Я пришелъ къ вамъ, какъ другъ, желая вамъ сообщить подробности дла, которое продолжаетъ васъ интересовать, такъ какъ вы хотите, во что бы то ни стало, добиться оправданія Симона. Я разршаю вамъ воспользоваться этими подробностями и не требую никакой благодарности, потому что давно пересталъ разсчитывать на людскую справедливость.
Онъ одлъ на себя свой рваный плащъ и ушелъ, не прощаясь и даже не оглянувшись на Марка, разгнванный и суровый. А на улиц попрежнему лилъ дождь, и втеръ бушевалъ внезапными порывами. Братъ Горгій исчезъ, какъ тнь, слившись съ окружающимъ мракомъ.
Женевьева открыла дверь, за которою сидла, притаившись, слушая весь разговоръ. Она была изумлена и взволнована не меньше Марка и стояла, уставившись на него, не говоря ни слова. Маркъ былъ смущенъ и не зналъ — смяться ли ему, или негодовать.
— Но онъ — сумасшедшій! — воскликнула наконецъ Женевьева. — У меня бы не хватило терпнія выслушивать вс его бредни. Онъ и теперь лжетъ, какъ лгалъ прежде.
Маркъ, чтобы успокоить ее, хотлъ обратить все дло въ шутку.
— Нтъ, нтъ, — остановила его Женевьева, — я не могу смяться. Его рчи взволновали меня до того, что я чуть не упала въ обморокъ. Какъ непріятно было слушать вс эти подробности этого ужаснаго дла! Главное, я не понимаю, зачмъ онъ пришелъ къ теб, зачмъ навязывалъ свою откровенность? Какая ему отъ того выгода?
