Всѣ горожане испытывали такое тревожное настроеніе, какъ будто на улицахъ были повсюду подведены мины, и шайки злодѣевъ, враговъ Франціи и церкви, готовились, по данному изъ-за границы знаку, взорвать всѣ дома на воздухъ. Мэръ Филисъ въ одномъ изъ засѣданій муниципальнаго совѣта позволилъ себѣ сдѣлать намекъ на угрожающую городу опасность и упомянулъ даже о какой-то таинственной еврейской кассѣ, куда деньги стекаются со всѣхъ сторонъ, и что этя суммы, предназначенныя для дьявольскаго предпріятія, достигаютъ уже нѣсколькихъ милліоновъ. Затѣмъ онъ уже началъ дѣйствовать гораздо опредѣленнѣе, стараясь подорвать довѣріе къ работѣ Марка Фромана, котораго они до сихъ поръ никакъ не могли смѣстить съ должности. Онъ ни на минуту не прекращалъ своихъ преслѣдованій и надѣялся, что теперь наконецъ ему удастся принудитъ инспектора академіи произвести съ нимъ короткую расправу. Статьи, появившіяся въ «Маленькомъ Бомонцѣ», взволновали умы. Всѣмъ былъ извѣстенъ фактъ, что въ домѣ госпожъ Миломъ, которыя содержали писчебумажную лавочку, найденъ какой-то документъ; но одни толковали, что документъ этотъ — вторая поддѣлка Симона, другіе — что это несомнѣнная улика, доказательство преступности отца Крабо. Достовѣрно было только одно: генералъ Жарусъ нанесъ новый визитъ своей внучкѣ, матери Виктора, этой бѣдной родственницѣ, о существованіи которой онъ такъ мало заботился. Очевидцы разсказывали, какъ однажды утромъ онъ насильно ворвался въ ея маленькую лавочку и спустя полчаса вышелъ оттуда весь красный. Результатомъ этого внезапнаго посѣщенія надо было признать немедленный отъѣздъ на югъ госпожи Александръ и ея сына Себастіана, только что оправившагося отъ тяжелой тифозной горячки; лавочкой стала завѣдывать госпожа Эдуардъ вмѣстѣ съ сыномъ Викторомъ; къ полному удовольствію покупателей-клерикаловъ, она объясняла, что отъѣздъ ея родственницы былъ вызванъ заботою матери о здоровьѣ ребенка; но она, впрочемъ, немедленно попросила бы ее вернуться въ виду интересовъ торговли, еслибы свѣтской школѣ суждено было выйти побѣдительницей изъ предстоящей борьбы.
Подъ шумъ этихъ предвѣстниковъ надвигающейся грозы Маркъ прилагалъ всѣ старанія, чтобы выполнить какъ можно лучше свои обязанности учителя. Дѣло Симона находилось теперь въ рукахъ Давида, и онъ ждалъ только момента, когда ему будетъ дана возможность выступить въ качествѣ свидѣтеля. Никогда еще не отдавался Маркъ такъ всецѣло своему классу, этимъ дѣтямъ, изъ которыхъ онъ старался выработать людей мысли и сердца; казалось, что призваніе его, дававшее ему возможность принять дѣятельное участіе въ исправленіи самой чудовищной несправедливости настоящаго вѣка, еще сильнѣе разжигало въ немъ горячее желаніе послужить на общее благо людей. Въ присутствіи Женевьевы онъ, по возможности, избѣгалъ затрагивать вопросы, возбуждавшіе между ними разногласіе; онъ былъ съ нею въ высшей степени нѣженъ и дѣлалъ видъ, что все его вниманіе поглощено мелкими заботами повседневной жизни. Но каждый разъ, когда жена возвращалась отъ бабушки, онъ замѣчалъ, что она была особенно разстроена, нетерпѣлива; недовольство противъ него росло, мысли, очевидно, путались отъ безчисленныхъ исторій, разсказываемыхъ его противниками. Уклоняться отъ размолвокъ становилось все труднѣе; ссоры обострялись и отравляли ихъ жизнь.
Однажды вечеромъ разразилась цѣлая буря; причиной явилась несчастная кончина Феру. Въ теченіе дня Маркъ узналъ страшную новость: Феру оказалъ неповиновеніе сержанту, и тотъ однимъ выстрѣломъ изъ револьвера уложилъ его на мѣстѣ. Маркъ навѣстилъ вдову и засталъ ее въ страшномъ горѣ, среди ужасной нищеты; женщина молила о смерти и для себя, и для своихъ двухъ младшихъ дочерей и надѣялась, что она сжалится надъ ними также, какъ сжалилась раньше надъ ея старшею дочерью. Развязка драмы являлась совершенно естественной: учитель-бѣднякъ, всѣми презираемый, доведенный притѣсненіями до открытаго возмущенія, лишенный мѣста, спасается бѣгствомъ, чтобы уйти отъ платежа своего долга, отчасти уже уплаченнаго служеніемъ въ школѣ, затѣмъ, измученный, истощенный голодомъ, является на отчаянный призывъ семьи и кончаетъ свое существованіе не лучше бѣшеной собаки, вдали отъ родины, подъ знойнымъ небомъ пустыни, среди суровой дисциплины военно-исправительныхъ ротъ. И при видѣ этой рыдающей женщины и ея обезумѣвшихъ отъ горя дѣтей, при видѣ этихъ жалкихъ существъ, обреченныхъ соціальными условіями жизни на вѣрную смерть, Маркъ ощутилъ, какъ все его чувство братской любви къ ближнему взываетъ о мщеніи.
Онъ не могъ успокоиться до самаго вечера, не выдержалъ и заговорилъ о случившемся съ Женевьевой, которая не успѣла еще удалиться изъ общей комнаты въ смежную небольшую комнатку, служившую ей отдѣльной спальней.
— Ты знаешь ужасную новость? Во время послѣдняго возстанія въ Алжирѣ какой-то офицеръ застрѣлилъ несчастнаго Феру.
— А-а!
