— Я видѣлъ сегодня его жену: несчастная совсѣмъ потеряла голову… Убійство это не случайное, а преднамѣренное. Не думаю, чтобы нынѣшнюю ночь генералу Жарусу снились пріятныя сновидѣнія: онъ проявилъ себя такимъ жестокимъ по отношенію къ этому несчастному человѣку, котораго загоняли, какъ дикаго звѣря.
Словно обиженная его словами, Женевьева быстро возразила:
— Было бы слишкомъ много чести для Феру, еслибы генералъ не сталъ изъ-за него спать ночей; этотъ человѣкъ не могъ кончить иначе.
Маркъ вспыхнулъ негодованіемъ, но тотчасъ же сдержался: ежу вдругъ стало досадно, зачѣмъ онъ упомянулъ о генералѣ, одномъ изъ любимѣйшихъ духовныхъ чадъ отца Крабо; о немъ одно время поговаривали даже, какъ о человѣкѣ, способномъ совершить государственный переворотъ. Бонапартистъ въ душѣ, онъ, по слухамъ, отличался очень эффектною внѣшностью и былъ очень строгъ къ своимъ подчиненнымъ, но въ сущности обладалъ веселымъ нравомъ, любилъ хорошо поѣсть и поухаживать за женщинами, что, впрочемъ, не ставилось ему въ упрекъ; но послѣ долгихъ разсужденій пришли къ заключенію, что онъ слишкомъ глупъ. Однако, церковь покровительствовала ему и приберегала его на всякій случай.
— Въ Море, — возразилъ Маркъ какъ можно мягче, — мы видѣли семью Феру въ такой бѣдности, обремененную такимъ непосильнымъ трудомъ и заботами въ ихъ жалкой школѣ, что я положительно не могу думать безъ содроганія и сочувствія объ этомъ человѣкѣ, объ этомъ учителѣ, запуганномъ и затравленномъ, какъ волкъ.
Тѣмъ временемъ раздраженіе Женевьевы возросло до того, что она не выдержала и разразилась рыданіями.
— Да, да, я тебя отлично понимаю. Я безсердечная, — не такъ ли? Сначала ты находилъ меня только глупой, теперь ты считаешь меня злой. Какъ можешь ты требовать, чтобы между нами остались прежнія отношенія, если обращаешься со мною, какъ съ глупой и злой женщиной!
Онъ хотѣлъ было ее успокоить, пораженный, глубоко несчастный тѣмъ, что самъ вызвалъ ея гнѣвъ. Но она безумствовала все болѣе и болѣе.
— Нѣтъ, нѣтъ, теперь между нами все кончено! Твое отвращеніе ко мнѣ растетъ съ каждымъ днемъ, и было бы гораздо благоразумнѣе, еслибы мы разошлись теперь же, не дожидаясь, пока вражда наша еще усилится.
Она быстро ушла въ свою спальню, рѣзкимъ движеніемъ захлопнула дверь и заперла ее на ключъ въ два поворота. Грустный, готовый самъ расплакаться, стоялъ онъ передъ закрытою дверью. До сихъ поръ ее оставляли на ночь открытою настежь; до сихъ поръ супруги шутили, оставались другъ другу близкими существами, хотя и спали въ разныхъ комнатахъ, — но теперь должна была наступить полная разлука; отнынѣ мужъ и жена становились другъ другу чужими.
