Вскорѣ одно событіе какъ будто облегчило Марку рѣшеніе мучительной загадки: почему любимая женщина, которая готовится снова стать матерью, избѣгаетъ его ласки. Онъ узналъ, что она перемѣнила духовника, аббата Кандье, этого кроткаго священника, на отца Ѳеодосія, блестящаго проповѣдника капуциновъ. Священникъ прихода св. Мартина оказался слишкомъ холоднымъ для ея горячей вѣры, онъ не былъ въ состояніи разсѣять всѣ ея сомнѣнія, утолить ея душевный голодъ; тогда какъ отецъ Ѳеодосій, страстный, горячій фанатикъ, долженъ былъ дать ей обильную духовную пищу, которой ей такъ недоставало. Эти объясненія, однако, не совсѣмъ совпадали съ дѣйствительностью; на самомъ дѣлѣ Женевьеву побудилъ къ такой перемѣнѣ отецъ Крабо, властный повелитель ея бабушекъ, что, разумѣется, было сдѣлано съ разсчетомъ ускорить вѣрную побѣду послѣ столь осторожнаго, медленнаго приступа. Маркъ былъ далекъ отъ мысли, чтобы подозрѣвать Женевьеву въ тайной связи съ великолѣпнымъ капуциномъ, лучистые глаза и длинная каштановая борода котораго сводили съ ума всѣхъ набожныхъ католичекъ; онъ слишкомъ хорошо зналъ, какъ дорожитъ эта женщина своею честью; въ минуты самаго упоительнаго сладострастія, когда она отдавалась ему всѣмъ своимъ существомъ, она всегда сохраняла всю прелесть цѣломудрія. Но если онъ и не допускалъ ничего подобнаго, то развѣ нельзя было предположить, что вліяніе отца Ѳеодосія на молодую женщину не приметъ съ теченіемъ времени иного характера? развѣ ей не угрожала опасность подчиниться превосходству этого красавца-мужчины? Послѣ душеспасительныхъ бесѣдъ и въ особенности послѣ долгихъ часовъ исповѣди она возвращалась домой вся трепещущая, смущенная, какою мужъ никогда не видалъ ея раньше, пока она имѣла своимъ духовникомъ аббата Кандьё. У нея несомнѣнно зарождалось какое-то мистическое увлеченіе; потребность любви находила себѣ новое удовлетвореніе и возмѣщала временно отвергнутыя супружескія ласки, чему какъ нельзя больше способствовало ея тревожное состояніе періода беременности. Очень возможно, что монахъ порицалъ въ ней, главнымъ образомъ, будущую мать, пугая ее, что ребенокъ этотъ — дитя грѣха. Нѣсколько разъ она даже вслухъ выражала свое отчаяніе, какое несчастное существо должно у нея родиться; ее охватывалъ по временамъ такой же ужасъ, какой бываетъ у нѣкоторыхъ матерей, которыя боятся, какъ бы у нихъ не родился уродъ. Но если даже допустить, что онъ родится нормальнымъ, то какъ убережетъ она его отъ царящаго повсюду грѣха, гдѣ найдетъ ему пріютъ, чтобы спасти его отъ вліянія отца, отъ его нечестивыхъ ученій? Такъ вотъ что проливало свѣтъ на вынужденный ею разрывъ брачныхъ отношеній; ее, безъ сомнѣнія, терзала мысль, что отецъ ея ребенка — невѣрующій, и она дала клятву не производить больше на свѣтъ дѣтей; видя свою любовь разбитой, она въ отчаянія мечтала найти утѣшеніе въ нирванѣ. И въ то же время, какъ много оставалось для Марка еще неразгаданнымъ, какую муку терпѣлъ этотъ человѣкъ, сознавая, что обожаемая имъ женщина уходятъ отъ него все дальше и дальше, и что клерикалы умышленно опутываютъ ее своими сѣтями, желая измучить его, уничтожить въ конецъ и лишить силъ, необходимыхъ для его великой задачи освобожденія человѣчества.
Однажды Женевьева возвратилась домой послѣ бесѣды съ отцомъ Ѳеодосіемъ совершенно разбитая и въ то же время сіяющая. Когда пришла изъ школы Луиза, она сказала дочери:
— Завтра, въ пять часовъ, ты пойдешь на исповѣдь къ капуцинамъ. Если ты не будешь исповѣдываться, законоучитель не станетъ наставлять тебя въ вѣрѣ.
Маркъ рѣшительно вмѣшался въ разговоръ. Онъ не имѣлъ ничего противъ изученія катехизиса, но не допускалъ, чтобы дочь его ходила къ монахамъ.
— Луиза не пойдетъ къ капуцинамъ, — заявилъ онъ строго. — Ты знаешь, дорогая, что я сдѣлалъ много уступокъ, но этого я не допущу.
Съ трудомъ скрывая свое волненіе, Женевьева спросила мужа:
— Но отчего же ты не хочешь уступить моей просьбѣ?
— Я не могу сказать всего въ присутствіи ребенка. Тебѣ уже извѣстны мои взгляды: я несогласенъ, чтобы нравственная чистота моей дочери была осквернена подъ предлогомъ отпущенія дѣтскихъ грѣховъ; достаточно, если они будутъ извѣстны родителямъ, которые сами должны слѣдить за поступками своихъ дѣтей. Если случится, что дочь наша сдѣлаетъ какую-нибудь ошибку, пусть она откроетъ ее тебѣ или мнѣ, когда найдетъ это нужнымъ. Такъ будетъ и благоразумнѣе, и опрятнѣе.
Женевьева пожала плечами: такое рѣшеніе должно было показаться ей страннымъ и богохульнымъ.
— Я не желаю продолжать спора, мои бѣдный другъ… Но скажи мнѣ одно: если ты не позволяешь Луизѣ ходить на исповѣдь, то какъ же она пойдетъ къ причастію?
— Къ причастію? Но развѣ ты не помнишь, что мы рѣшили подождать, когда ей исполнится двадцать лѣтъ, и спросить тогда ея собственнаго мнѣнія? Я согласился, чтобы она брала уроки катехизиса, все равно, какъ желаю, чтобы она обучалась исторіи и наукамъ, единственно потому, что это дастъ ей развитіе и возможность обсуждать въ будущемъ свои поступки.
Гнѣвъ Женевьевы перешелъ всякія границы. Она рѣзко обернулась къ дочери и спросила:
